17 июня 1793 года в Гродно собрался последний сейм Речи Посполитой. Избрание депутатов на это представительское государственное собрание проходило под давлением русского оружия. Иногда обходились и без штыков: нужная кандидатура просто определялась какой-то суммой русских рублей. Уже на первом заседании «по рекомендации» русского чрезвычайного посла барона Ивана Сиверса сеймовым маршалком был избран депутат из Варшавы Станислав Белиньский. В столице он был широко известен своим мотовством и развратным поведением. При этом был нарушен закон Речи Посполитой, так как во время существования конфедерации должны председательствовать коронный и литовский маршалки. А Белиньский был только коронным чашником. Однако Сиверса и его сторонников данный факт не смущал. Главное, этот человек верно играл свою роль по заранее написанному сценарию.
В конце концов, после продолжительных дебатов, протестов оппозиции и самого короля, 22 июля 1793 года делегация, назначенная для ведения переговоров с петербургским двором, подписала трактат о втором разделе страны. А 17 августа этого же года он был ратифицирован сеймом, который не мог сопротивляться, когда Сиверс приказал войскам окружить сеймовый зал, арестовать нескольких послов и секвестровать королевские доходы.
Однако патриотам, которые с оружием в руках со всей Европы явились по зову Четырёхлетнего сейма для защиты своей родины, была уже неинтересна эта борьба в залах заседаний. Разочарованные поступком своего короля и сейма, многие офицеры армии Речи Посполитой подали в отставку и покинули страну. Тадеуш Костюшко также оказался в их числе одним из первых.
XIII
рошло уже две недели, как закончились военные действия, а генерал Костюшко ещё находился в Варшаве и уныло сидел в одном из офицерских клубов. С совершенно равно душным выражением лица он потягивал вино и тупо смотрел на огонь горящей свечи, стоявшей на его столе. Узнав о присоединении короля к конфедерации, генералы Михаил Вельгорский и Станислав Мокроноский от имени армии срочно направились в Варшаву. Они ещё надеялись удержать Станислава Августа Понятовского от поступка, который они считали предательством. Когда же делегаты вернулись ни с чем, Юзеф Понятовский потребовал от короля лишить его всех званий и должностей. А сегодня утром Костюшко и ещё несколько десятков генералов и офицеров польской армии также подали прошения об отставке. Прошения были приняты и удовлетворены.
«Вот и всё, — думал Костюшко с печалью. — Куда теперь? Опять сеять гречку, но уже с двумя высшими орденами воинской доблести от двух государств?» Горечь от событий последних месяцев душила его, внутри бурлил протест от поражения и не сбывшихся надежд.
После того памятного боя под Дубенкой генерал Костюшко со своей дивизией вскоре догнал армию Понятовского и влился в её ряды с готовностью продолжать сражаться дальше. Его встречали как героя, а король вскоре прислал свой указ о награждении Тадеуша Костюшко высшим орденом военной славы «Виртути Милитари». Но армия Понятовского с боями продолжала отступление.
Но вот настал тот чёрный день, когда главнокомандующий получил письмо из Варшавы. В нём польский король сообщал о своей поддержке Тарговицкой конфедерации и предлагал племяннику прекратить борьбу против русских войск и далее действовать по своему усмотрению в соответствии с обстановкой. Костюшко прекрасно помнил, как Юзеф Понятовский после прочтения письма совершенно сник и сел на стул с отрешённым лицом. Вдруг он вскочил и обратился ко всем присутствующим офицерам:
— Паны офицеры! Предлагаю считать, что это письмо мы не получали и вслух не зачитывали.
Голос командующего, вначале хриплый от волнения, обрёл твёрдость, а тон — уверенность. Молодой и горячий полководец ещё на что-то надеялся. Наверно, на чудо или на удачу...
— Каховский, думается, также получил подобное известие и прекратит военные действия, надеясь на нашу капитуляцию. Вот здесь-то мы на него и нападём! — с юношеским азартом воскликнул Понятовский.
— Фактор неожиданности? — то ли спросил, то ли подтвердил Костюшко.
— Точно. В случае успеха мы сможем раздуть новый пожар сопротивления и уверенности в победе, а победителей не судят, их любят, — сказал Понятовский и посмотрел на Костюшко, как бы прося его поддержки.
Но поддержка не потребовалась: распалённое воображение некоторых офицеров рисовало сражение и поле боя с поражённым на нём противником. «Победа или смерть... Яще польска не згинела», — раздались голоса, и предложение Понятовского было принято.