Телефон в кармане провибрировал. Не с первой попытки, я достала его, когда на экране горело уже несколько уведомлений.
Дан
Я прилетаю в семь часов.
От прочитанного меня передёрнуло. Я прокрутила чат выше и увидела сообщения, которые были отправлены Соней этой ночью.
Пожалуйста, не плач… Я на эти выходные купила билеты. Завтра уже вылетаю! Улица Садовая 37. А квартира вроде 24? Правильно помню?
Не долго думая, я схватила с парты телефон и подскочила в сторону двери, отправляя подруге дозвон. Это вопиющее недоразумение нужно было ликвидировать быстрее, чем Соня сядет в самолёт. Не знаю, почему… До пробирающей дрожи, до сводящего руки и челюсть отчаяния — мне нельзя было показываться перед ней в таком растоптанном виде. Ни за что нельзя было проводить выходные, обсуждая Алёну Борисовну и Антона, пытаться делать вид, что это не самое тяжелое потрясение в жизни, а впереди меня ждут толпы ухажеров и счастливое будущее.
— Алло, — миловидный голосок, донёсшийся из трубки, заставил меня до неприличия бурно разволноваться. Телефон буквально затрясся около уха.
— Сонь, пожалуйста, сдай билеты, — я забилась в угол одной из массивных колонн, сопровождающих широкий коридор, и попыталась как можно тише заговорить, но шёпот эхом разнёсся по пустому этажу. — Не могу я… Не хочу! Пожалуйста… Не обижайся только…
— Дан… Я… Ладно. Почему не хочешь? — кажется, её голос дрогнул от разрождающихся слёз, и в моей груди что-то остро сжалось от сожаления.
— У меня нет сил, ничего не хочется… Не хочу говорить, он не выходит из головы, — от просипевших, переходящих на сдавленный визг оправданий, я затихла, стараясь сдержать слёзы. Соня долго молчала.
— Всё совсем плохо? Я ведь могу приехать и помолчать вместе с тобой…
— Нет! Прошу тебя! Я хочу побыть одна, — мы дружили с восьмого класса и вместе поступали на химический. Потом общительную жизнерадостную Соню отчислили, она уехала покорять Питер. За семь лет дружбы я успела заметить, как больно ей слышать то, что я хочу остаться наедине с собой.
— Ох, — девушка разочарованно и тяжело вздохнула, не находя, что ещё сказать. Но мне и не нужно было ничего больше слышать.
— Сонь, я тебя люблю. И не говори, пожалуйста, маме ни о чём. Ни моей, ни своей… Иначе… Обещай… — по миллиону раз предостерегающая меня, боязливая, предусмотрительная мама может не выдержать таких наивных ошибок. Хватит того, что плачу я… Теперь и Соня. Дыхание девушки задрожало в трубку.
— Обещаю.
А затем нас прервали. С полными силами возвращающаяся к своим обязанностям, выскочившая из преподавательской Ирина Андреевна уже готовилась гаркнуть на меня, но я сбросила звонок и зашла обратно в аудиторию.
***
Занятия теперь длились запредельно медленно, с усилием. Я осталась под впечатлением выходки научрука, на перерывах всё снова и снова возвращаясь к теме терпенов. А ведь в справочниках мне попадалось, что тимол является монотерпеновым фенолом… Вещество, над аналогом которого я работала в лаборатории, профигурировало в лекции, когда Ирина Андреевна рассказывала про получение ментола. И хоть никакой прямой связи я не видела, кроме той, что вещества относятся к одному классу, мне почему-то стало приятно, что я приложила руку к изучению этих веществ на практике.
Останусь ли я "химичить" под руководством Антона Кулибина было важным и открытым вопросом… Смогу ли продолжать практиковаться в синтезах, проводить время за чаепитиями в нелицеприятном, но уже привычном коллективе, видеть его… К концу учебного дня стало гадко думать, что я могла бы простить директору этот поступок. Не могла бы. Не могла! Но и перестать думать о нём было не менее невыполнимой задачей. К сожалению, Антон открылся мне с такой мерзкой стороны, когда отказаться от его предложения работать в лаборатории я уже не представляла возможным.
Поэтому размышления на тему синтеза не покидали меня все оставшиеся занятия, стоило зацепиться за лекции Ирины Андреевны. Я даже не знала, о чём конкретно её можно спросить, но была готова пойти на это… Потому что чувствовала, что женщина знает нечто, что мне пригодится.