Дыхание перехватило в очередной раз, но предательство Максима раздавило меня окончательно. Тюрьма лишает выбора, дома и связи с близкими. Была надежда сохранить хотя бы душевную связь… Но и этого у меня не останется. В теле заклокотало от обрушившейся голодной тоски, я весь задрожал, будто на исповеди… Происходило буквально всё, о чем я только успел побеспокоиться.
— Наверное, это уже неважно… Какое дело преступнику до человеческих взаимоотношений… Наверняка, вы были готовы пожертвовать дружбой ради ста миллионов рублей.
Это стало похоже на монолог с самим собой. Дана была в курсе каждого моего шага и рылась в потаенных страхах, словно в давно перечитанной сотню раз дешевой книжке.
— Но это не так… Мне больно слышать, что Максим меня предал… Мне больно терять вас.
Всё это время я не мог перестать возвращаться к этой спасительно греющей мысли: я — навязчивая идея Даны Евгеньевны. Лаборантка влюблена. А теперь и я, в самый неудачный, какой только можно было придумать момент признавался в чём-то чудовищно важном.
— Мне тоже! — вопреки всем реалистичным ожиданиям, девушка расплакалась.
По ее бледным щекам потекли влажные блестящие дорожки, убитый взгляд под дрожащими ресницами забегал по плитке у моих коленей. Удивительно: как только я осознал, что не готов расставаться с единственным человеком, нам предстояло не видеться всю оставшуюся жизнь. Дана не станет молчать из-за чувств, совесть ей не позволит…
— Прости меня, если сможешь, — я медленно поднялся на ноги и неуверенно двинулся к лаборантке.
— Я буду стараться… — моя голова вскружилась от одного шага. Её заплаканное, мёртвенно-бледное лицо быстро завращалось вместе с установкой и стеклянной посудой, лаборатория перевернулась будто вверх дном, предметы расплылись, как краски от перемешивания, и я оступился. Кажется, облокотился о что-то жёсткое.
В глазах потемнело, а веки сами опустились, спрятав меня от страшных событий в лаборатории.
Казалось, я всемогущий. Что правда обойдёт стороной Дану, и мы лишь здорово позабавимся, срубив с Максимом внушительную сумму. Что страхи — несбыточные байки, которыми я пугал самого себя, чтобы разбудить сострадание. Будил, но на утро стабильно шёл на работу и улыбался в лицо бедной лаборантке. Судил друга за зависимость, но для чего-то согласился участвовать в упрочнении этой зависимости, в ее развитии и поддержании у сотен таких же, как он. Я теперь не понимал сам себя… Разве так и не материализовавшиеся деньги стоили наших загубленных жизней?
Одно я точно чувствовал: искалеченная судьба лаборантки не могла оцениваться и триллиардами моих жалких извинений. Я всё испортил…
Неужели, мне потребовалось нарушить закон, норовить сесть в тюрьму, чтобы понять, что я дорожу ей. Эта юная доверчивая девчонка теперь имеет проблемы с психикой. И будет только хуже, когда ей придётся оказаться в суде, пройти через все прелести взрослого корыстного мира. Ей придётся пытаться простить меня…
Я сожалел. Даже не знал, встретился бы с Даной, смог бы обратить на неё внимание, если не нынешние обстоятельства… Но сожалел, что поступил с ней так. В груди тяжелело: боль и ответственность за мой поступок тянули гирями к полу, но я пытался устоять на ногах вслепую. И что-то желчное, разъедающее вгрызалось изнутри — оно патологически саднило в солнечном сплетении прежде, а теперь буквально раздирало. Лишь мельком, незаметно даже для себя самого, я назвал это чувство влюбленностью, которой, что и раньше, что и сейчас нельзя было давать выход.
Оно трясло меня изнутри, умоляя признаться, пока не поздно, но я укусил губу, ощутив солёный привкус крови. Так Дане станет еще больнее…
Нельзя было сознаваться хоть в этом.
Спустя, кажется, пару минут головокружения и темноты, я ощутил, что мой лоб прислонен к нагревшейся стене, а сам я сижу на подоконнике. Зрение постепенно вернулось, разбитая пыльная плитка под ногами стала различима. Собственный вес казался неподъемным, и мне не удалось пошевелить головой. Я попытался ощутить ладонь, вцепившуюся в холодную батарею. Дрожащие онемевшие пальцы не сразу разомкнулись, и, спустя минуту напряженной борьбы с собой, я с трудом почувствовал силу в запястье, уложив руку на ледяную голову. Манёвр стоил мне значительных усилий, и когда в кармане зазвонил телефон, это прозвучало, как насмешка.
Глава 20
В спину толкал пронизывающий ветер, а оконная створка слегка постукивала по стене. Я съежился под холодной тканью рубашки, внезапно почувствовав, что меня одолел озноб, и небрежно опустил руку с головы к карману брюк. Обессиленная ладонь упала едва не со шлепком поверх разрывающегося телефона. Лаборантка жалостливо тихо замычала, по-прежнему лёжа на тумбе. Её свисающие руки медленно зашевелились и привлекли мой взгляд: бешеный пульс загремел в ушах, а мелодия непрекращающегося звонка отдалилась куда-то на периферию притупившегося слуха.