Стоны разносились по всей комнате, воздух саднил в сипящем горле. Я проснулась утром в холодном поту, в перекрученном одеяле, сминая влажную ледяную простынь, и долго смотрела в белый потолок, не узнавая привычные трещинки. Глаза словно заволокла пелена, а сон ещё был виден поверх пространства комнаты. Горячие и широкие ладони Антона сжимали меня до тех пор, пока я не признала люстру с тремя прозрачными плафонами, в одну из которых я так и не вкрутила лампочку — а потом вскочила, боязно озираясь вокруг. Его действительно не было. Всего лишь сон.
Мне часто снились подобные вещи. Я уже не разбиралась, где заканчивалась явь и начиналась фантазия, так усердно мечтая на счёт директора. Противиться назойливым снам было, как алюминию окислению йодом — бурно и бесполезно. Голова моя, сердце были не на месте. И от стыда хотелось скулить… Ком застрял в горле.
Мы снова не виделись несколько дней. Я, как последняя идиотка, порывалась справиться о его самочувствии после того рабочего дня наедине, в сообщении, но тут же боязно стирала набранный текст. Стыд. Необъятный, беспощадный стыд, разящий от ледяной кожи. Что со мной будет, если он тоже догадался… С первого дня знакомства я наблюдала, как из самодовольного, вечно ухмыляющегося соблазнителя Антон постепенно превращался в неумелого актёра. Между напускного фарса так и проступала плохо скрываемая человечность, а последние дни мужчина, видимо, погряз в бесперебойной работе и в конец оставил притворство вместе с ухаживаниями. Если бы он только знал, что я пережила утром, в день выставки… Пока он дремал, на склад приехали свежие реагенты.
Я открыла дверь курьеру, расписалась за приемку, пока мужчина затащил на склад пару коробок. Походив вокруг них с любопытством в настораживающей тишине, нацепила респиратор с перчатками, распаковала свежую банку компонента для синтеза и отсыпала пару миллиграмм в пробирку, капнув щёлочи. Будет забавно осуществить опыт, который на днях нам запретили проводить на лабораторных занятиях, подумала я. И реакция пошла…
Осадок бледно-жёлтого цвета. Меня моментально затрясло от ужаса. Мысли, как паутина, попытались охватить как можно больше происходящих прежде событий, но всё перепуталось в закружившейся от паники голове. Нет, не может быть… Бред какой. Я с дрожью выдохнула и прошагала к шкафу, дрожащими руками схватилась за старую банку, чтобы отобрать навеску в чистую пробирку. Пара капель едкого натра и…
На моих глазах выпал насыщенный красный осадок, как и говорилось в учебнике… Я окостенела от тревоги, обескуражено сжимая стекло. На новой банке была маркировка с завода — 0,1М.
И на старой тоже, маркером написано, моей рукой — 0,1М.
И без того затрудненное из-за респиратора дыхание участилось. Стало трудно существовать в лаборатории. Я так старательно просила снизить концентрацию перед началом всей моей "добросовестной" работы, чтобы травить себя и окружающих токсичными продуктами синтеза… Наверное, я перепутала этикетки на банках, когда комплектовала рабочий шкаф. Глубокое, безобразное чувство стыда растеклось внутри организма, сжимая каждый мой орган. Шея непослушно напряглась, еле удерживая на весу отяжелевшую голову. Что-то нужно было придумать…
В тот день Антон предстал крайне строгим, суровым. Мне даже показалось, что он рассчитал меня наперёд, чтобы… Как будто не иметь больше общих дел. Наверняка мысли о моём грозящем увольнении уже мелькали у нас двоих, когда я его отвергла. Но здесь было что-то другое. Что-то неладное… Я понимала, что «…Всю жизнь я буду искупать свою вину за это… Но я прошу у тебя прощения. Ты стала мне дорога…» — слишком громкие и ответственные слова для Антона Владимировича.
Нежные, милые. В рёбрах ныло и стреляло от наслаждения, но нехороший, тревожный холодок засел в груди. Антон словно со мной попрощался. Всё-таки понял, что я делаю что-то не так и подвергаю нас всех опасности. Я снова ждала рабочего дня, с болезненной, осязаемой жалостью предчувствуя увольнение. Может, зря… Директор раскаивался, а я спала на ходу, учась жить с усталостью и апатией. Я отравилась.
Этим утром, наконец, удалось вытерпеть телефонный бойкот, длившийся последние две недели: «Оставайтесь на линии. Ваш звонок девятнадцатый в очереди». Я дозвонилась до поликлиники, с обращением в которую тянула до крайнего недомогания или до выяснения причины моего необычного заболевания. Полагала, что одним визитом всё будет улажено, но прежде, чем его совершить, нужно было прождать месяц. Пришлось записаться к терапевту на ближайшую свободную дату. За этот срок можно успеть придумать детали убедительной легенды о том, что я отравилась на занятиях в университете, а теперь мне нужен подходящий адсорбент… Но сказывалось ли душевное состояние или стыд снедал лёгкие — мне становилось всё хуже.