— Я здесь, — Антон тихо захлопнул дверь, не глядя в мою сторону и кусая губы. А потом поднял взгляд, поражённо замерев. — Вы что, плачете?
Слёзы хлынули с ещё большей силой, пока я несогласно замотала головой. Мне не удалось продержаться и пяти минут во лжи, в горле образовался горький, невыносимый ком.
Антон Владимирович неожиданно быстро приблизился вплотную, зажав меня между собой и столиком у замурованного окна.
— Я вас обидел? — директор пристально следил сверху вниз за моими мокрыми глазами, не позволяя дышать полноценно, и в какой-то момент его рот нетерпеливо искривился.
— Нет, — в груди появились удушающие стенания, хотелось ухватить немного воздуха. — Я…
Всё же собиралась сказать правду. Скрывать собственные ошибки было бы слишком по-детски посредственно. Может, нам нужна серьёзная медицинская помощь, пока я стыжусь перед напряженно внимающим директором.
— Я всё… — испортила. Антон прикрыл глаза и прикоснулся губами к моему дрогнувшему рту. Ещё раз. Ещё.
И ещё… Обволакивающее, волнующее тепло разбежалось по телу, когда он обхватил мою нижнюю губу, нежно потягивая в медленном поцелуе. Крепкими горячими объятиями я оказалась прижата к мужчине, оперевшись о столешницу, пока вторая его рука настойчиво притягивала меня за голову. Утихающие солёные слёзы ещё недолго попадали на наши прильнувшие друг к другу губы. Его тяжёлое сладкое дыхание — словно моя непреложная необходимость — я вдыхала в томительные перерывы, обессилено облокачиваясь о его широкую ладонь.
Неужели это происходило наяву… Столешница завибрировала от сообщения, пришедшего на директорский телефон, но разгоряченный мужчина не желал отвлекаться. И я позабыла обо всем на свете, потому что точно знала, что так бережно целовать можно только любимого человека.
Его язык нахально, но ласково скользнул мне в рот, и наше шумное дыхание невольно участилось. Я жалела, что оттолкнула Антона тогда, в кабинете — пускай бы я обожглась… Но позволила случиться тому, о чем вожделела во снах. Продолжительное, тягостное ожидание сказалось на моих прикосновениях к нему, как отчаянные суетливые попытки прижаться ещё ближе, каждые из которых заканчивались медлительными, кружащими голову поцелуями. Я потерялась во времени, и когда Антон, изнуренный возбуждающими ласками, чуть отодвинулся, тяжело дыша, мне удалось увидеть его почерневший, до неузнаваемости опьяненный взгляд. Влюблённый взгляд на его ухмыляющемся лице, давно забывшем, что такое простая радость.
— Антон, я поняла, что перепутала банки… Концентрация оказалась в два раза выше… Прости меня, пожалуйста, — сбившееся от поцелуев дыхание участилось еще сильнее от охватившего меня волнения.
Пускай я буду наказана на деньги, на личное время — я была готова всё исправить. Если нужно — оплатить убытки лаборатории… Только бы не вредить больше никому… Не вредить Антону.
Он как-то озадачено рассматривал столешницу, будто и не слыша меня вовсе. Я неотрывно следила за его безмятежным лицом, на секундочку исказившимся едва разборчивой кислой жалостью. Меня истязала дрожь. Мужчина громко сглотнул, и улыбка его так медленно оставила губы, что в побледневших глазах замерло полнейшее, невыразимое разочарование.
— Вы уволены.
Всё моё тело похолодело от грубой металлической интонации, пока я непонимающе уставилась в его жестко сомкнувшиеся губы. Я изо всех сил вцепилась пальцами в столешницу, чтобы не потерять сознание, и попыталась вдохнуть немного нагревшегося воздуха.
— Что? — в груди, там, где только что стучало от восторга, кажется, безвозвратно растрескалось сердце.
— Я сказал, вы уволены. Убирайтесь! — Антон Владимирович зарычал, чуть не подавившись на последнем слове. В его глазах промелькнула враждебная озлобленность. У меня задрожали подбородок и руки, неконтролируемо принявшиеся сгребать со стола разложенные книжки. Всхлип вырвался из сдавившей сожалением груди. — Вали отсюда!
Он с удивительной ненавистью пропихнул мне в сумку последний, свалившийся на пол учебник, пока я в ужасе наблюдала за отвращением, исказившим его губы, что я только что целовала, и грубо толкнул к двери.
— Чтобы я больше тебя никогда не видел!
Глава 25
— Чтобы я больше тебя никогда не видел! — я рявкнул на Дану, не узнавая собственного стеклянного голоса. Правдоподобно злого, ненавидящего. Грудь сдавило от безобразного сожаления. Я хотел бы кричать обратное… Вот и подошло к концу всё то светлое и хорошее, что теплилось между нами. На губах ещё чувствовалось ее присутствие.