И оставалось лишь ждать. Момента, когда у меня перехватит воздух при виде его глаз, за постылый месяц надрывных воспоминаний уже потерявших тот правильный цвет. Я знала, что директор искренне раскаивался. Глупая девочка с химфака вынудила взрослого мужчину, преступника задуматься — смешно. Но я приняла эту мысль, как обезболивающее от беспомощного отчаяния. Вот, за что молил прощения Антон… Вера в его искренность приносила вместе с облегчением страх…
— Проходите.
Наша странная компания перешагнула через порог судебного зала. Я вошла последняя, боясь повернуться в сторону решёток, за которыми скрывалось несколько лиц. Главный инженер кафедры, на которой я училась, в неприметной одежде, с отросшими седыми усами и бородой. Исхудалый наркоман Максим Игоревич с обозлённым на мир, как у уличного пса, взглядом. И в глубине…
В груди бесконтрольно затрепетало. Я с силой сжала челюсти, усаживаясь на крайний ряд сидений, отвернулась к белому свету, врывающемуся в желтый приглушённый зал через пробелы в жалюзи. Неужели я когда-то могла подумать, что окажусь в подобном месте… Его обжигающий пристальный взгляд чувствовался до мурашек.
— Прошу всех встать, — девушка с детским насупленным лицом и пронзительно строгим голосом прошагала на каблуках за трибуну.
В зал заседания вошла женщина лет сорока в чёрной мантии. Все подскочили со стульев, и я тоже неловко выпрямилась следом, пытаясь разглядеть на недовольном лице нашего сегодняшнего правосудия намек на милосердие.
— Здравствуйте, присаживайтесь, — женщина поправила струящуюся мантию и плавно опустилась за свой вычурный лакированный стол. — Все в сборе?
— Да, ваша честь, — её, наверное, помощница, педантично поправила уголки стопки документов, сравняв их с углом трибуны.
— Судебное дело объявляется открытым.
В груди стремительно нажигалась тревога. Не было уверенности ни в том, что мне удастся избежать наказания, ни в том, стоит врать ради спасения директора, втянувшего меня в уголовное разбирательство, но и ни в том, что голую правду расценят, как это ни странно, правдоподобной. Пугающе чёткая дикция судьи разорвала напряженную тишину в зале.
— Рассматривается уголовное дело по обвинению должностного лица, Палачева Бориса Борисовича в хищении государственных денежных средств Российского химико-технологического университета им. Рамновского в особо крупном размере, распространении наркотических и психотропных средств среди студентов ВУЗа при содействии Бракина Максима Игоревича, в отношении которого выдвинуты обвинения в изготовлении психотропных средств на базе подпольной лаборатории Кулибина Антона Владимировича.
Я не выдержала накала и обернулась к клетке с подозреваемыми. Надменное лицо в прошлом уважаемого мной главного инженера не только не выражало человеческих переживаний по поводу озвученных обвинений, но и жестоко ухмылялось. Рядом сидел Максим Игоревич, то и дело переминающий тощие обгрызенные пальцы. А в углу, ни одним движением не выдавая своего присутствия, ждал бледный Антон.
Ждал, когда я посмотрю на него.
— Суд устанавливает личность подсудимых. Представьтесь, — судья обратилась к мужчине, расслабленно облокотившемуся о стену. Борис Борисович неторопливо поднялся и расправил складки одежды.
— Я, Палачев Борис Борисович, семьдесят первого года рождения. Работал на химическом факультете в университете Рамновского тринадцать лет, уволился три месяца назад, чтобы переехать за город. Никакого отношения к запрещенным веществам я не имею и иметь не хочу… Мои интересы в суде будет представлять адвокат Ларин.
Сказал бы кто со стороны, что Палачев устроил в ВУЗе «сеть» по сбыту наркотиков… Я бы подумала, что обиженные студенты плюются бреднями, чтобы охладить внутреннюю злобу. Но ведь у пяти литров продукта синтеза наверняка должен был иметься богатый заказчик… Тихий неприметный дядька ехидничал за решеткой и, не дождавшись разрешения судьи, плюхнулся на сидение. Что же, если у Бориса Борисовича хороший адвокат, это должно помочь и Антону с Максимом… На последнего мне было крайне плевать.