Он уже полз из воды на берег и задыхался от тяжкого пути, лежал в теплой воде, и мы даже побрызгали в него, а он ответил нам, но вяло. Мы знали по себе, как прекрасно лежать в тепле после холодной и даже жгучей воды, собственно потому мы и плавали часто у берега, что вода была очень, очень холодной и очень легко было совсем замерзнуть в ней, как нам говорили:
— Не плавайте далеко, там сведет ногу, и вы потонете! — Мы фыркали в ответ или говорили:
— Как же Рая не тонет? — но и слушались, подспудно понимая, что они правы, надо быть очень тренированными, а не такими, как мы.
Теперь все кончилось так просто и благополучно: он был цел и все целы, он даже спасал, что нам понравилось, хоть и не спас, но все-таки — спасал, мы совсем смирились с ним и не думали о том, что он так и останется у нас вовек и не уедет никуда, будет сидеть у нас в доме, ну пусть спит на чердаке, пусть…
Но он не остался в доме, а вдруг исчез, пока мы суетились и бежали отдавать грибы, он делся куда-то, пропал: машина оказалась закрытой, машина была пуста, полотенце брошено на забор, а его не было, он пропал…
Наш маленький поселок — всего-то четыре улицы, всего несколько домов — на глазах, а его не было совсем…
Все домишки, пляжики, все сараи нам знакомы и ведомы, все хуторочки видны, а его нет и нет. Ведь он голодный, мокрый, полотенце было сухое, а его нет и нет. Сначала это было даже хорошо — пусть его пропал, и все. Делся и делся, к кому-то там определился и спит, где-то его покормили — ведь не мы же его будем еще и кормить? Заблудился в лесу? Или все-таки еще поплавал и утонул? Быть того не могло, ведь он плавал кролем.
Уж все грибы были разобраны и нанизаны на лучинки, сварены и положены в банки-бутылки, аквариумы, а его все не было. Уж темнота наступала на нас, а его все не было. Уехал на поезде?
Мы отправились спать и спали, как всегда, сладко и долго, а проснувшись, сразу спохватились: машина была на месте, а он и не появлялся, никто не видал его — ни домашние, ни дети из деревни, ни даже Лилина бабушка, которая всегда все видела и знала, даже то, что в самом деле не происходило, она знала будто наперед и все время была в тревоге: вот Лиля теперь заблудится, вот она поест не то, вот она еще и испортится с нами — мы ведь ужасные, и тем самым толкала нас действительно на то ужасное, что она предполагала, будто разрешала своими сомнениями.
Да, мы знали, ведали, могли быть и ужасными — с ее точки зрения, такими, что и в ее воображении не умещалось, — но и не были, были детьми, и только.
Пошел дождь, и мы совсем приуныли: если он спал в лесу или в палатке, в спальном мешке, то должен был встать, но он не спал в палатке, не было у него ничего с собой, он должен был спать в машине, но машина стояла тут, у ворот. Оставалось предположить, что он испарился, исчез, или обшарить все леса, все перелески, дальние сараи, и мы отправились искать его, но пошел дождь — страшный дождина, такой грибной и ягодный, такой мокрый и тусклый, что он бы проснулся от этого дождя непременно…
И приуныли все — где же он, спасавший Раю, он, такой усталый и страшный, он, кого мы почти прогнали — кого? Мы даже не спросили, кто он. Пока мы унывали от дождя и своих нелепых действий, он становился для нас все более и более загадочным, его фигура становилась все более призрачно-удивительной и в наших глазах разрасталась до размеров невероятных. Кто он, кто? А вдруг и в самом деле он заснул в лесу и его загрызли дикие звери — ведь у нас были и рыси, даже кабаны, — но когда он успел зайти в лес? Мы выгнали его, и осталась одна машина.
Все было, будто нарочно, плохо в тот день, и тоскливо шел дождь, барабанил в окна — препротивный дождь, унылый дождь, мокрый и безнадежный.
Да, мы знали, что для грибов, для ягод так нужен дождь, но нам он был так не нужен, что все унывали, кроме Саши.
Саша один хохотал и бегал по дому, лущил свой горох, ворошил грибы и таскал хворост в дом. Печь дымила и наполняла дом страшным чадом, сидеть можно было только на крылечке, не сидеть, а толпиться, а Рая была так сердита, что даже Саше приходилось утихать под ее взглядами.