– Привет, папочка.
– Привет, львенок.
Маленькая ладошка уютно грелась у меня в руке. Приходилось делать шаг короче, чтобы в него поместилось два детских шажка. Мы часто останавливались поговорить с проходящими мимо собаками и кошками. Пришлось пообещать дочке новый наряд для куклы Барби, чтобы не просила добавки мороженого и не устроила скандала в кафе. Пять раз с замиранием сердца я смотрел, как высоко поднимается детская карусель, и делал многие другие вещи, свойственные, наверное, всем отцам, когда они гуляют со своими шестилетними дочерьми. И все ради того, чтобы оказаться в ласковых объятиях и услышать слова: «Папочка, я тебя очень люблю». Почувствовать особое тепло в сердце и не знать, что сказать в ответ…
Ее детская любовь отличалась от любви взрослой женщины искренностью и бескорыстием. Люси не могла и мысли допустить, что я ее не люблю! И главное, ей не надо было доказательств этой любви, разве что купить какую-нибудь игрушку или сходить в зал игровых автоматов.
В конце дня мы собрали в парке букет из ярких осенних листьев.
– Папа, можно я передам это маме от тебя?
– Можно.
Когда подходили к «Шевроле», который в честь особого случая стоял намытый и улыбающийся глазами-фарами, я случайно поймал позднюю бабочку. Большая! Черные бархатные крылья переливались ярко-оранжевыми кругами и белой каймой.
– Какая красивая! – восхитилась дочь, но трогать побоялась.
– Давай ее засушим, – предложил я. – Заберешь домой и будешь вспоминать этот день.
– Нет, отпусти ее, пожалуйста.
– Она же все равно умрет – скоро наступят холода. Лучше засушим, будешь ею любоваться.
– Нет, отпусти, пусть поживет еще немного. А вдруг ей повезет и случится чудо?
Мелкий дождь размывал изображение в окне, из-за чего город выглядел продрогшим и хмурым. Какое сравнение дать этим краскам? Свинцовые? Банально. Молибденовые? Необычно, но мало кто знает, какого цвета молибден. А нарисовать было бы здорово: берешь две краски – черную и белую, смешиваешь в разных пропорциях, наносишь на холст, и картина готова. Целый мир из двух красок! И в правом верхнем углу рисуешь позднюю бабочку, с белой каймой на больших крыльях. Вспомнилось, как на вчерашней прогулке дочь просила отпустить бабочку, и внутри потеплело. Дети верят в чудо всей душой, а вырастая, отчего-то начинают думать, что чудеса покупают за деньги.
Капли выбивали на подоконнике мелкую дробь. «Воскресное утро, испорченное дождем», – я вздохнул, допил чай и решил заняться домашними делами. Погладил белье, два раза собрал и разобрал кран в ванной, но причину неисправности так и не нашел. Долго разглядывал старые ботинки: отнести в ремонт или нет? Новые итальянские «штиблеты» так и не хотели разнашиваться и натирали ногу. Вспомнились слова мамы: «У настоящего парня ботинки, часы и ремень всегда должны быть новыми». Что ж, придется старые ботинки выбросить.
Мама до сих пор регулярно присылает мне смородиновое варенье. Она живет в небольшом городке, где прошло мое детство. Городок находится всего в двух часах езды от мегаполиса, но я наведываюсь туда редко – видимо, потому что, когда встречаю на его улицах повзрослевших (и потолстевших) друзей детства, сердце разрывает беспричинная грусть и жалость, и сразу хочется напиться до потери пульса. Детство должно жить вдали от старости, чтобы оставаться звонким и веселым.
После полудня я пошел в супермаркет за продуктами. Наброшенный на голову капюшон куртки укрыл от дождя и спрятал от людей. Я давно обратил внимание на эту особенность: надеваешь капюшон – и проходящие мимо женщины перестают тебя замечать. Наверное, потому монахи и ходили в таком безликом одеянии, чтобы женские взоры не тревожили их благочестивые души.
В супермаркете я долго бродил, разглядывая витрины и продавцов, но в конце концов купил овсяного печенья, ветчины и молока. Когда вернулся домой, уже стемнело. Посмотрел телевизор, выпил виски, с полпальца на донышке бокала, и уже собирался лечь спать, как позвонила жена и вместо того, чтобы пожелать «спокойной ночи», отругала за то, что вчера позволил дочери есть мороженое: «Ребенок утром кашлял…»
Я слушал ее голос и почему-то совсем не чувствовал стыда. Не мог же отец, редко видящий дочь, запретить ей съесть один клубничный айс-крим, тем более что при мне она совсем не кашляла!
Сон как рукой сняло. И почему люди не могут ругаться утром, а вечером говорить друг другу одни лишь добрые слова?
Не успела телефонная трубка остыть после разговора с женой, как раздался еще один звонок. Элизабет просила как можно скорее забрать ее из ночного клуба. Я записал адрес клуба, поднялся с теплого дивана, разбудил дремавший под окном «Шевроле» и с мыслью «Зачем мне все это?» вырулил в мокрый лабиринт запутанных улиц. Хорошо хоть дождь перестал!
«Шевроле» не любил парковаться около ночных клубов. Кто знает, что у этой современной молодежи на уме? Устроят драку, бросят пустой бутылкой, разобьют стекло – неуютно и боязно, особенно когда вокруг мотоциклы, как стаи стервятников с хромированными клювами и когтями: только покажи слабость – разорвут на куски!
Толстое стекло дверей сдерживало музыку, гремящую в клубе, не давая ей вырваться наружу. Элизабет ждала меня у входа. Кожаная куртка с металлическими клепками, свитер под горло, джинсы, заправленные в высокие сапоги на каблуке, сумка через плечо… «Опять новый наряд, – с любопытством отметил я. – Она как хамелеон, меняющий окраску под цвет окружающей среды. Что это: тонкий вкус или глубокий страх?»
– А, вот и мой добрый рыцарь! Привет, – она нетвердой походкой направилась мне навстречу.
– Что случилось? – сердито спросил я, наблюдая, как из клуба вышли несколько парней и покосились на мой плащ и шляпу. Видимо, наряд казался им вызывающим.
– Ничего особенного, просто подумала – вдруг тебе скучно, – весело ответила Элизабет, хотя и голос, и выражение ее лица говорили обратное.
– Я уже собирался спать.
– Спать? Так рано? – она пьяно хохотнула. – И опять один?
Ответить я не успел. Стеклянные двери снова распахнулись, выпустив на улицу ржавые аккорды тяжелого рока и широкоплечего парня в черной кожаной куртке с нашивкой белоголового орла на рукаве. Парень бросил грозный взгляд в нашу сторону. Я узнал его: тот самый тип с серьгой в ухе, которого я видел в казино. Мышцы живота напряглись, заныл правый бок. Оставить теплую квартиру, проделать длинный путь, и все ради того, чтобы нарваться на драку!
– Элизабет, ты куда? – крикнул он.
Элизабет, не оборачиваясь, показала ему «американский» палец, взяла меня под руку и потащила к машине. Каждый мой шаг пронизывало ожидание нападения, спина горела, словно в нее впились хищные когти орла. Но обошлось, за нами никто не погнался.
– Вот, бл… – вырвалось у меня, когда «Шевроле» с облегчением оставил позади сияющий огнями клуб и помчался по проспекту.
– Не матерись! Не люблю, когда при мне ругаются!
– Извини, случайно получилось.
Еще одергивает! Чуть не втравила в историю, а теперь недовольна. Некоторое время мы ехали молча. Я изредка поглядывал назад, опасаясь преследования. В динамиках тихо звучало:
– Спасибо, что приехал за мной…
Теплые пальцы девушки коснулись моей руки на руле. В этом жесте было и извинение, и сожаление, и то, что невозможно передать словами, а только прикосновением. Мне стало стыдно, что веду себя, как обиженный мальчишка.
– Да ладно… Тебе опять нельзя домой?
– Ты такой проницательный! А может, мне просто захотелось увидеть тебя, дорогой учитель?
– Врешь?
– И да, и нет, – с горькой улыбкой проговорила ученица. – Домой в таком состоянии можно, но не хочется, а у тебя такой уютный диван…