Призраки исчезли за первым углом, затем снова появились, и снова скрылись с глаз, и вновь возникли, и наконец пропали неизвестно на какой срок.
И пока ждали, что они опять замаячат вдалеке, вынырнув из–за очередного угла, в небе, придавив Содомию угрожающим гулом, вырос черный многоступенчатый гроб с единственным окошечком. Из него шарахнул прожектор. Великий вождь простирал длань народам Содомии! Время от времени он навещал Питер.
Получив спасительный импульс, на огромных пространствах загрохотали заводы, сорвались с места поезда, самолеты, автобусы… Все пришло в движение. Миллионы людей с неожиданной для них самих энергией бросились к станкам, к пультам, компьютерам, продолжая строительство того, что невозможно достроить, на зависть всему несознательному человечеству, погрязшему в мерзком благополучии!
А Безумная Грета угодила туда, где не раз оказывался Замышляев за свое злоречие и встревание туда, куда встревать не следует.
Ангел, свивающий небо, прислушался: пишущая машинка за стеной смолкла. Значит, Замышляев на почте. Ну–ка, что он там замышляет? И тут же переменил решение: ему захотелось сначала побывать в квартире соседа. В следующую минуту он оказался в ней, превратившись в лампочку под потолком: патрон был пустой. Этим дешевым трюкам его обучили в Школе Ангелов.
Убогая комнатушка. Потертый диван. Столик с лампой. На нем три книги. Библия. Письма Ван — Гога… А это что за творение? Саллюстий Самоваров. «Болва- ниада». Историческое повествование о граде Болванске и его жителях–болванах.
Что еще в квартире?
На поцарапанном столе, придвинутом к окну, пишущая машинка. В нее заложен лист бумаги. На полу черный рукав…
«Почему черный? — удивился Ангел, свивающий небо. — Ведь у него светлый пиджак».
Внезапно его ударило током. Проводки лампочки мгновенно перегорели. В глазах потемнело. Мгновенно он заставил себя рассеяться и снова сосредоточиться, но уже в новом качестве.
Кленовый лист влетел в распахнутую дверь почтового отделения, покружился над высохшей чернильницей, над бланком телеграммы, как будто вчитываясь в текст, и прилег у кабины, в которой Замышляев поднес к уху трубку.
— Алло! Ты? Где я столько пропадал? Только что из Древней Иудеи. Дочь Лота гуляет по Сигору. Без… купальника. По Сигору можно. Это тебе не ханжеский Новозыбков. Как ты не понимаешь? Ни души. После атомной… Ельцин? Ну, читал. Не телефонный разговор? Снова привяжут к койке? Будут обучать? Это мы уже проходили…
«Чудак этот Замышляев, — встрепенулся кленовый лист. — Роман пишет. Да пришил бы лучше рукав — на человека стал бы похож. А то чучело чучелом. Не засесть ли и мне за отчет? Ох, не люблю подытоживать. Проклятая обязанность — глаза цивилизациям закрывать».
— Новозыбков? Плохо слышно. Мне всякие фантазии в голову лезут. Вот, скажем… В двадцатом веке новая экспедиция на Землю. Прилетает тот самый ангел, который обманул младшую дочь праведника…
«Что он мелет, этот Замышляев? — возмутился про себя Ангел, свивающий небо. — Ну, понимаю — роман требует вымысла. Художественное творчество немыслимо без фантазии, но, в конце концов, есть единственный источник того времени — Библия. Зачем искажать ее? Если Ангел с черным крылом и виноват, то перед старшей дочерью Лота! Но об этом не узнает никто, как и о грехопаденье младшей…»
С той минуты, как Ангел, свивающий небо, случайно оказавшись в Сигоре, стал свидетелем греха старшей дочери Лота, он не спускал глаз с младшей. Он перестал доверять своему спутнику. Что стоило Ангелу облапошить и ее? Ангел, свивающий небо, не сомневался в том, кто был на самом деле Черный Кобель, глаза огненные, и даже стал так про себя называть своего товарища, дивясь его лицемерию. Черный Кобель, глаза огненные, обращался к старшей дочери Лота, будто ничего между ними не случилось. Нет, лучше бы ему и впрямь родиться датчиком. Им такое к лицу…
Ангелу, свивающему небо, давно стало известно имя жениха младшей… Аза- рия. Она столько думала о нем, что читающему ее мысли ничего не стоило восстановить до мельчайших деталей его облик, повадки, одежду, манеру держаться, голос… Однако возникало существенное неудобство. Ангела, свивающего небо, начинали одолевать любовные муки Азарии, стоило перевоплотиться в него…
Между тем, наблюдая младшую, Ангел, свивающий небо, часто заставал ее в слезах. Она о чем–то шепталась со старшей. Рвалась в Сигор. Но если он вызывался сопровождать их, они меняли решение. Впрочем, то же происходило, если с ними отправлялся Ангел с черным крылом. Сестры возвращались с полпути, беспокоясь за жизнь отца. Лот и в самом деле был плох. Однажды дочери принесли из Сигора вина и напоили отца, надеясь, что мрачные мысли хоть на время оставят его. Но Лот стал плакать. Он еще больше расхворался, понимая не хуже дочерей, что их ждет. И хотя считал не вправе упрекать Господа за это испытание, но слезы сдержать не мог.