Безумная Грета брела по спящему Новозыбкову и думала о женщине, которую встретила у булочной. Почему–то ей хотелось увидеть ее, расспросить о чем–то. Встреча с ней на какое–то время заставила забыть о попутчике, и она не обратила внимания на газик, в моторе которого копался, чертыхаясь, шофер.
Стояла луна над старообрядческой церковью, и приезжей нравился этот деревянный, опушенный снегом городок. Да и ночь была мягкая. Броди до утра — не замерзнешь. Может, все–таки встретится ей та, что у булочной везла на санках дочку, державшую в ручонках без варежек теплый батон. И подушечки пальчиков отпечатывались в хлебной мякоти.
Она прошла мимо памятника человеку с шашкой, здесь снова наткнулась на газик, который в очередной раз сломался. Свернула налево, потом направо и добралась до улицы Ломоносова. Присела отдохнуть на скамейку. Мимо нее, благодушно попердывая, протрусил Чих — Пых, но она не подняла век: ее клонило в сон.
Она сплела два венка из роз. Один надела на голову, вторым обвила бедра…
Из оттаявшей водосточной трубы, заполошно грохоча, просыпался лед. Оглушительный шум, скрежет вырвали ее из одного сновидения и погрузили в другой, более любопытный сон. Осколки, выпавшие из трубы, соединились в непонятную фигуру. Безумная Грета, заинтересовавшись, сделала к ней шаг. И вдруг непонятная фигура вскочила с асфальта и опрометью бросилась прочь. Старшая дочь Лота узнала ее: Черный Кобель, глаза огненные, мучающий ее уже несколько тысячелетий! Уж на этот раз он от нее не уйдет! Она за все с ним рассчитается! За все!
Пропал в снегу Новозыбков. Мелькали какие–то деревушки, леса, овраги, реки, железнодорожные пути… И косые тени летели за бегущими. Заснеженная Содомия, которой не было конца и края. И любая дичь возможна в этой стране. И если схватил кто–то мгновенным оком Черного Кобеля, глаза огненные, и Безумную Грету, то ничуть не удивился: не такое мерещится спьяну.
А она, продрогнув на автобусной остановке, набрела опять на автостанцию и там, свернувшись калачиком, досмотрела свой сон.
Безумная Грета настигла Черного Кобеля, глаза огненные, возле какого–то непонятного строения и посадила на цепь, показавшуюся ей надежной. Она не знала, что такое АЭС, и рассуждала примерно так: уж тут найдется кому присмотреть за ним, если она вздремнет. Но стоило ей прикорнуть — он сорвался. Что–то произошло. Какое–то зарево…
Черный Кобель, глаза огненные, понесся по Содомии, и не осталось в ней сил догнать его и снова посадить на цепь. А цепь рвалась, и где падало хоть одно звено — случалось несчастье. И звенья катились по всей Содомии. И были то звенья одной цепи. Не могла вспомнить Безумная Грета, где нашла ее. И больше не грезился ей библейский Сигор. И Вячеслав Андреич лишился свидетеля своей профессиональной исключительности. И диссертация оказалась без доказательств.
Говорят, с этого сна на новозыбковской автостанции все и началось. А может, с другого. Какая разница, от чего погибла Содомия, если она должна была погибнуть от всего?
Напрасно Ангел, свивающий небо, думал, что Замышляев проглядел конец света. Содомия гибла на его глазах, и если бы не книга, он обязательно ввязался бы в какую–нибудь авантюру и погиб. Но неизвестно, какая мука была нестерпимей.
Зарево двадцатого века соединилось с библейским жаром, и в этом пламени трепыхалась на обугленных крыльях его душа. И видел он с высоты души своей народы, сгорающие заживо, катающиеся по отравленной Содомии.
Диктатором Дззы против собственного народа было пущено все, что якобы предназначалось для Гоморрии. И химическое, и бактериологическое, и ядерное, и водородное оружие. А также то, что сводило с ума тех, у кого в этой безмозглой стране еще оставался ум: миллиардотонные кувалды музыки, разрушающие связь с космосом, без которой невозможно существование датчиков.
И видел Замышляев то, что было скрыто от остальных глаз. Собственное горе ослепило людей. Он видел: вместе с ними гибли люди всех тысячелетий. И снова бежал Лот со своими дочерьми. Но не было пещеры, которая приютила бы их.
Видел Замышляев их скорбные фигуры на фоне взрываемых по приказу диктатора АЭС и узнавал в одной из бегущих Безумную Грету, а в другой — свою любимую… И девочка с флейтой никак не могла догнать толпу. И отставала она безнадежно. И оглядывалась она по сторонам, ища музыку Бетховена, Грига, Вивальди, и не находила ее — Содомию сотрясала музыка кувалдоголовых.
Демократы–партократы, пользуясь моментом, тащили что плохо лежало. А плохо лежало все. Воровали уже не тысячи, а миллиарды и рвали когти за рубеж.