Он только что проткнул шпагой диван. Пнул носком ботфорта кресло, и оно рассыпалось от старости. Диктатор с удовлетворением подумал: то же самое он сделал с империей. Теперь ее имя можно писать с маленькой буквы.
Больше всех помещений ему понравилась мастерская художников. Овальное окно во всю стену. Груда засохших тюбиков с краской, погибших в страшных конвульсиях. Зеленая книжка «Шрифты» и афиша на полу: «Сегодня в … состоится творческий вечер поэта Говень…». Фамилию поэта Ева не успела дописать: ушла в отпуск. Диктатор Дззы решил перебраться сюда. По крайней мере, есть где спать — на столе среди агонизирующих трупиков с охрой и берлинской лазурью. А если станет холодно, можно завернуться в афишу, хотя, наверно, не очень этично диктатору с тараканьими усами спать в обнимку с поэтом Говень…
Он совсем забыл о цели похода, о крысе, но она сама напомнила о себе. Звук стал отчетливей. Он доносился из подвала. В мастерской Дззы прихватил свечу и спички. Теперь они пригодились. Держа свечу перед собой и шпагу наготове, диктатор начал спускаться в трюм дворца.
— Содомская хроника, — объявил в кромешной темноте скрипучий и вредный голос. — Прошла Чума, кутаясь в багрово–черное знамя, по градам и весям…
Ого! Да здесь водятся привидения… Вот–вот схватит за шиворот скользкая рука! Дззы струхнул. Долго стоял, боясь выдать себя. Но было тихо. Только крыса по–прежнему скреблась глубоко внизу. Он сделал шаг, другой…
— Однажды генсек Порча, — продолжал голос, — посетил молодежную выставку. Диктатор подверг критике работы современных художников. Особое отвращение вызвали у него примитивные творения таких недоучек, как Леонардо да Винчи, Боттичелли, Вермер, Тициан. А некто Микеланджело вызвал справедливый гнев диктатора маниакальным пристрастием к гигантизму. Некоторым неудачникам пришлось эмигрировать в Г оморрию, а оставшиеся перебивались с хлеба на квас. Зато из запасников были извлечены шедевры Угарова, Непринцева, Вучетича…
Диктатор побагровел, почувствовав подвох. Кто это изгаляется над его художественным вкусом? Кому принадлежит только что прозвучавший текст? Не Замышляеву ли? Был когда–то такой диссидент. Жаль, что для привидений не предусмотрено психушек.
Свеча догорела до половины, прежде чем Дззы отважился двинуться дальше. Его пугала даже тень собственной треуголки, она ныряла, как лодка в пучине, когда он переступал со ступеньки на ступеньку.
Подвал был завален хламом не одного столетия. Бочки, ящики с неведомым содержимым, корыто с известкой, фонари с побитыми рожами, позеленевшая пушка с горкой ядер, метла, продавленное кресло с торчащей пружиной, изогнувшейся в виде вопроса, груда икон, рассыпанных, как игральные карты веков, самовар, какие–то черепки, мольберт, полуистлевшие бумаги… И все это в таком невообразимом сочетании, что возникала мысль о вселенском хаосе, из которого Богу недосуг было слепить что–то разумное. Между тем крыса скреблась не переставая.
Диктатор Дззы поднял свечу выше. На стене запрыгала нервно процарапанная надпись: «Безумная Грета! Я тебя лю…». Чья–то шпага, торчащая из допотопной рухляди, упрямо скребла штукатурку, выводя «б».
— Кто тут? — с дрожью в голосе вопросил Дззы. Как все диктаторы, он был трусоват.
— Кто это ко мне посмел явиться без доклада? — вопросом на вопрос отпарировал некто, пытающийся выбраться из кучи тряпья.
Еще не видя друг друга, они уже как будто скрестили шпаги.
Наконец поклоннику Греты удалось выкарабкаться из–под выцветшего абажура с перепутанными кистями, ковровой дорожки и козлоногого столика.
Диктатор Дззы невольно отступил назад. На него, горделиво вздернув нос, с горы рухляди взирал император Павел! Один ботфорт угодил в помойное ведро, к счастью, давно высохшее, другая нога была опутана колючей проволокой. В изгибе левой руки паук сплел сеть. Видно, его величеству долго пришлось валяться невостребованным. Тем не менее он не утратил присутствия духа, своего заносчивого характера и был готов к новым испытаниям!
— А здесь меня убили, — равнодушно, как будто речь шла о ком–то постороннем, сообщил Павел, перепутав дворцы. Но такая забывчивость, надеюсь, извинительна для памятника, не охраняемого государством.