Кьяра ушла, хлопнув дверью и не сказав куда, признался мне ее супруг. Обычная, в сущности, семейная сцена, но Альвизе понял, что его супружеская жизнь стала такой же пустой, как и холодный декор их квартиры в бельэтаже, созданный словно специально для фотографирования. Она хотела этого ребенка, хотела, чтобы он стал последним мазком на незаконченной картине ее успешности, но возиться с грязными пеленками оказалось совсем не так приятно, как копаться в мозгах пациентов. В этот поздний час она уже, конечно, дома, но брату не хватало смелости идти к ней за очередной порцией упреков, признался он, роясь у меня в холодильнике в поисках пакета молока. Благодаря страстному увлечению Игоря телешопингом и всяческими рекламными акциями у нас с дядюшками скопилось столько разного ненужного хлама, что впору самим открывать магазин. У нас есть корейская микроволновка, китайская кофеварка и даже два совершенно одинаковых набора японских ножей для мяса, выстроенных по размеру в футляре из ткани, из которой шьют кимоно. Очень удобная вещь, если надо кому-нибудь заткнуть глотку посредством ее перерезания, но сейчас больше подошел бы рожок для детского питания, сказала я, чтобы развеселить брата, который явно устал от моих поддевок. Сухого молока и подгузников у нас не оказалось, что говорило о нашей крайней непредусмотрительности, и он скорее доверил бы своего ребенка дежурному в комиссариате, чем нам. Ему грустно сознавать, что мне все нипочем и я продолжаю хихикать, тогда как должна была бы заламывать в раскаянии руки. Он, подобно Сизифу, что катит в гору свой камень, пришел ко мне не с бутылкой джина, а с плачущим ребенком на руках, ища убежища от сварливой супруги, от тысячи неприятностей, подстерегавших его и дома, и в комиссариате, и просто в городе — везде, везде…
Обожаю своего братца, когда он в депрессии, но мне грустно, когда он ей поддается…
Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando.
Я предчувствовала, что так будет: что брат сдастся, потеряет уверенность во всем, что было для него важно в жизни, и в конце концов станет таким же, как и мы. Нам с дядюшками нужен самоуверенный, отважный, деятельный Альвизе, Альвизе-фанфарон, над которым мы так любим подтрунивать, а вовсе не наша копия. Мы же кто? Жалкие неумехи, ничего не смыслящие в покере, мы не играем, а только блефуем. Стоим в сторонке, не участвуя в игре, не делая ставок и ничем не рискуя, и смотрим, как играет Альвизе. Ужасно, если он вдруг разожмет пальцы, выронит карты и откажется играть за нас.
И я решила помочь ему, пока он еще не заметил, как все мы, что ему выпали совсем не те карты, о которых он мечтал в детстве.
Короткое замыкание погрузило дом в потемки. В эти зимние часы, когда сумерки только начинают сгущаться, а из стен старых венецианских палаццо сочится страшная тоска, мы как раз собирались провести на квартире у дядюшек наше первое совещание в поддержку Альвизе. Вдруг все погасло, и мы остались молча сидеть в темноте, раздумывая, не перенести ли нам наш симпозиум на завтра.
Но Игорь поклялся, что прекрасно разбирается в мигающем разными огоньками силовом щите, который установлен в бывшей привратницкой. Освещая себе путь зеленоватым светом фонарика, купленного на очередной телераспродаже, он устремился в андрон, оставив нас с Борисом и Виви в полной темноте.
Прошла уже неделя с того вечера, когда Альвизе приходил ко мне в антресоль за моральной поддержкой. Каждый год после новогодних праздников Венеция, закутавшись в мертвый сезон, погружается в мирную дремоту. Приливы подергиваются туманной дымкой, пронзительный холод заостряет линии фасадов, воды Большого канала снова кажутся кристально чистыми, и мы, венецианцы, пользуемся этим, чтобы позабыть о безумной толчее на площадях, о толпах туристов, прибывающих с началом бурной навигации, о бесконечной суете, которая захлестывает нас начиная с карнавала.
В страхе упустить покупателя века, остающиеся открытыми магазины выставляют товары со скидкой на витринах, перед которыми озябшими группками теснятся редкие январские туристы. Начиная с площади Сан-Марко и кончая мелкими лавчонками, торгующими масками и стеклянными украшениями, повсюду у дверей своих заведений топчутся торговцы, в тщетной надежде кого-нибудь заманить. Венеция не изменилась, она по-прежнему волнующе привлекательна, но клиент не идет, и настроение города падает. Патриарх хитро придумал с проповедью о возврате к духовным ценностям, теперь ясно, что это не он добывает свой хлеб, поклоняясь золотому тельцу.