— Синьор Аттавиано здесь? Это его сын — Аверардо. Мой муж Лоренцо собрал людей и силой забрал его из замка Брайоли. Бедный… бедный, теперь он никогда не сможет ходить!
— Придержи язык, женщина! — внутрь дома чёрным вихрем ворвался синьор Аттавиано, снимая капюшон с головы. Рыцарь был темноволос, его борода уже была тронута сединой, лоб пересекали морщины, слишком заметные в свете лампады, а под глазами набрякли мешки. Сейчас он был больше похож на уставшего человека, который не спал несколько ночей, чем на сильного воина. Синьор Аттавиано склонился над сыном, ласково провел рукой, еще закованной в кожаную перчатку, по щеке. Затем резко вскинул голову и со злостью посмотрел в глаза Джованни. — Он без сознания! Умирает!
— Нет, спит, не ощущая боли, — лекарь выдержал испытывающий взгляд, замечая, как синьор Аттавиано понемногу успокаивается, возвращая себе рассудок.
***
[1] речь идёт о будущей Скарперии и будущей Фиренциоле, торговых городах, где была размещена администрация Флорентийской республики, но это всё в будущем.
[2] если обращать внимание на географию, то после перевала Ратикоза Джованни с товарищами пошли другой дорогой. По основной дороге: современное шоссе идёт влево, огибая горы (внизу долина), через Филигаре (Филенга) и Монгидоро (Scaricalasino), а наши герои пошли вправо, огибая ту же долину, но с другой стороны. Потом осел увлёк их вниз. Они вышли обратно на нужную тропу, но должны были пойти по ней влево и тогда вернулись бы на дорогу в Филигаре, а взяли направление вправо, решив, что их «правильная» дорога идёт вдоль холма. Поэтому они начали уклоняться в сторону Frassinetta. Если бы не было тумана, то они легко определили бы, что ошиблись.
[3] стёганая куртка, которую надевали под кольчугу или доспехи.
========== Глава 6. С третьего дня на четвертый ==========
Присутствие родного отца чудесным образом отозвалось в душе Аверардо, и он открыл глаза, подтверждая, что всё еще жив. Брови юноши изогнулись в страдании, и он приложил немало усилий, чтобы не заплакать в ответ ласкающей его щеку мозолистой ладони. Тяжело и прерывисто задышал, изгоняя из себя чёрную тоску болезни, что теперь терзала и распаляла его тело.
— Всё, мальчик, успокойся! — твёрдо воззвал к его рассудку синьор Аттавиано. — Лоренцо вызволил тебя из плена этого ублюдка, а я ему еще отомщу за оскорбление, что он нанёс нашей семье. Решил подчинить меня! Меня! Повешу за его жирную шею прямо на воротах перед нашим гербом! — местный синьор продолжал горячиться и сыпать проклятиями, поминая какие-то прошлые обиды своего отца и отца его отца. Джованни иногда были непонятны эти речи: флорентийский говор был мягче, а горцы напридумывали своих слов, что иногда было неясно — ругается ли синьор Аттавиано или говорит об обыденных вещах?
Жена Лоренцо успела выйти наружу и вернуться с двумя глиняными мисками, наполненными душистой мясной похлёбкой, которые вручила Али и Халилу. От одного только запаха у Джованни скрутило голодный живот. Он жалобно посмотрел на довольные лица своих товарищей.
— Я могу тебя, синьор, покормить из ложки, — предложила женщина, — пока ты занят.
— Спасибо тебе, добрая синьора, меня накормят слуги, — флорентиец с радостью в сердце отметил, что Халил уже присел на корточки рядом с его табуретом, протягивая наполненную ложку. — Позаботься только, чтобы еды было вдоволь, и о нашем ночлеге. И еще наша поклажа осталась снаружи, там ценные вещи…
— Ох, не беспокойся! — всплеснула руками женщина. — У нас никто воровством не занимается. На ночь ворота закрываем, чтобы волки или лисы не влезли. Ослика вашего уже в сарай к остальным лошадям перегнали. А к вашей поклаже, если провизии нет, то даже мыши не сунутся. — Она взяла в руки лампаду и подняла её повыше: под потолком обнаружились крепко сбитые полати [1]. — Туда и ляжете. Мы с мужем свою кровать уступим синьору Аттавиано, а сами у моей сестры будем в соседнем доме, — она отогнула ткань, отгораживающую часть комнаты и свисающую с края полатей: за ней скрывалась широкая кровать, застеленная сплетенным из обрывков цветных лент покрывалом.
— Аверардо нужно переложить, пока его мыли, под ним все шкуры намокли, — заметил Джованни и потянулся, чтобы принять в рот очередную ложку похлёбки, которой его кормил Халил, чередуя — то себе, то своему хозяину.
— Ох, какая же я нерасторопная! Лоренцо! — женщина выбежала наружу, призывая к себе мужа.
У синьора Аттавиано, который остановился в излиянии проклятий и внимательно слушал последнюю часть их разговора, были свои вопросы:
— Что с моим сыном сделали?
— Хорошо растянули на дыбе, — Джованни постарался ощупать ладонь больного. — И еще пальцы могут быть раздроблены тисками: я не смотрел пока — мало света. Дыба выкручивает руки. Суставы я вправил. А вот кости обеих ног сломаны.
— Откуда ты всё знаешь? — синьор продолжал недоверчиво расспрашивать флорентийца.
— Я ученик палача. Знаю, где и что трещит в первую очередь, и что с этим делать, — когда он это произносил, Джованни вспомнились интонации, с которыми те же слова выливались из уст Михаэлиса: значимо, высокомерно и очень уверенно. Внутри груди внезапно разлилось волнительное тепло.
— Он теперь никогда не сможет ходить! — убеждённо и с досадой в голосе воскликнул синьор Аттавиано, а из глаз Аверардо полились слёзы, его воля уже была достаточно испытана, доставшимися ему страданиями. Юноша уже долгое время полыхал горячкой, но еще не утратил разум.
Джованни тяжело вздохнул: этих людей настолько заботил день завтрашний, что они готовы были пренебречь днем сегодняшним: синьор Аттавиано давно бы уже смог смочить потрескавшиеся до кровавых корок губы сына, а не рассуждать о тех мучительных казнях, которым подверг бы своих врагов.
— Почему? Господь даёт испытания каждому человеку по его силам. Захочет — сможет. Я же хожу и даже бегать могу.
Аттавиано окинул его тяжелым взглядом, в котором читалось сомнение:
— Ты думаешь, что ты такой искусный лекарь, что можешь раздавать пустые обещания?
— Синьор Аттавиано, дайте своему сыну напиться. Кувшин стоит на столе за вами. — Синьор крутанулся на месте, неуклюже оступился и почему-то протянул кувшин Халилу, который в это время поднялся с земли и пытался найти взглядом место, куда бы поставить пустую миску. Восточный раб быстро понял, чего от него хотят, и склонился над Аверардо, осторожно придерживая его голову. Джованни чуть переместил своё тело, чтобы хорошо видеть синьора Аттавиано. — Я просто хороший лекарь. Я смогу собрать кости так, чтобы они срослись, но остальное уже будет принадлежать вашему сыну. Сможет воспользоваться моими советами в полной мере — станет ходить самостоятельно, без костылей. На это может уйти и целый год, каждый день которого будет полон боли и труда над телом. Одно могу сказать: эту награду можно получить.
— Я заплачу — оставайся в моём замке!
— Не смогу, можешь привезти сына в Болонью или мы с тобой договоримся — куда мне приходить, чтобы с ним встретиться. Но мне нужно успеть в Болонью до Пятидесятницы.
— Через три дня. Мало… — начал было говорить синьор Аттавиано, но его речь была прервана появлением Лоренцо и его жены. Они принесли с собой шкуры, чтобы положить их на полати, ворох простыней и две дополнительные лампады. Женщина очень споро, отодвинув в сторону благородного синьора, подоткнула под спину калечного юноши кусок ткани, позволивший поднять с ложа его верхнюю часть туловища. Лоренцо подхватил под ноги, и супруги, проявив недюжинную силу, перетащили Аверардо на свою кровать, расположив с одной стороны. Затем принялись готовить другую сторону для отдыха синьора Аттавиано.
Джованни распрямил спину и с удовольствием облокотился на Халила, вставшего позади него, и прикрыл уставшие глаза. Восточный раб, сам чуть покачиваясь на ослабевших ногах, осторожными движениями разминал ему плечи и застывшие мышцы шеи, от чего по телу разливалось приятное тепло, а в животе опять неожиданно заурчало, требуя еще еды. Джованни сквозь полусон слышал, как Лоренцо помог своему синьору снять доспех и, пока его жена держала наполненный водой таз для умывания, приставил лестницу к полатям и разложил на деревянном настиле толстые бараньи шкуры мехом вверх. Али, видимо, понявший, что его друзья рассчитывают теперь только на него, принялся помогать Лоренцо готовить ложе и расстилать принесённые простыни. Потом довольно смело выскользнул облегчиться в темноту ночи.