Джованни пристально посмотрел на синьора Эухенио, с волнением ожидая от него телесного ответа на свои слова. Губы патриарха университета внезапно дрогнули и расплылись в улыбке, в глазах сверкнул задор. Синьор Эухенио с удовольствием потёр руки:
— Как примечательно, молодой человек, вы употребляете местоимение quae в своей речи. Я начинаю вспоминать годы собственной юности, когда только приступил к изучению латыни в университете в Монпелье. Рядом со мной на скамье сидели такие примечательные люди, — он мечтательно вздохнул, — я немного отвлёкся, предавшись приятным грёзам. Так вот, это местоимение вы используете, будто хорошо знакомы с формулярами писем, связанных с вопросами юриспруденции или богословия. Наверно, вы многим интересуетесь?
— Вы правы, — Джованни почувствовал, как его уши становятся горячими, словно у мальчишки, и не мог понять, к чему клонит синьор Эухенио — ругает или хвалит? — Прошлые осень и зиму я провёл в Авиньоне, где увлеченно занимался подобными вопросами. Но медицина мне кажется важнее.
— И чем же, позвольте вас спросить? — профессор изобразил удивление.
— В ней заключено слишком много знаний из права, богословия и философии. Увлекаясь же любой одной из перечисленных наук, понять медицину невозможно.
— У вас, молодой магистр, — произнёс со значением синьор Эухенио, после некоторых размышлений взявшись за стило, — прекрасное будущее. Я с удовольствием поставлю свою подпись.
Джованни будто всей поверхностью кожи почувствовал, как Мигель Мануэль выдохнул и расслабился, открывая глаза. У него самого в душе творилось нечто странное: он не помнил, что именно ответил Эухенио, будто последнюю фразу кто-то стёр мокрой тряпицей из разума.
Мигель Мануэль рассыпался в восторженных словах, посвященных уму, чести и прочим достоинствам магистра теологии, подхватил Джованни под руку и вывел из комнаты в длинный коридор. Приказал ждать, пока он не сходит к декану и не принесёт диплом. Джованни заметил, как синьор Эухенио, опираясь на клюку, выходит из комнаты. В сердце флорентийца огнедышащим цветком назрело странное чувство недосказанности. Что он избежал какой-то опасности:
— Синьор Эухенио, скажите пожалуйста, ведь дело не в quae?
— Пройдемся, доведёшь меня до аудитории…
Они медленно прошли вдоль открытой галереи верхнего этажа. Внизу двор переполняли студенты, в ровный квадрат было видно ярко-голубое небо, расчерченное ласточками. Синьор Эухенио внезапно остановился и окинул взглядом весёлых студентов, покинувших аудитории после лекций.
— Видите ли, синьор Мональдески, университет — это некое братство. Свободное, вольнодумное, живое, благоухающее юностью и невинной наивностью. Не так давно я получил письмо из Авиньона от некоего достопочтенного брата Доминика с назидательным требованием не позволить учиться медицине некоему Джованни Мональдески, что вернёт его обратно к обязанностям, возложенным на него Святым Понтификом. И я задумался: стал бы тот юноша, сын сапожника из Кагора [1], которого я когда-то знал, слушать наставления своего отца или духовника, если бы видел перед собой некие высшие цели, и стал бы он, добившись всего, останавливать на пути тех, кто похожи на него? Я не позволил вам здесь учиться, я выполнил всё, что было изложено в письме. Однако университет — «универсум», вселенная — означает нечто бескрайнее и свободное от людских низменных желаний и подчиняется желаниям Господа нашего — его законам и его воле, постигая их опытным путём.
***
[1] Жак д’Юэз — действующий Папа Римский Иоанн XXII изучал медицину в Монпелье и право в Париже.
========== Глава 11. Господь любит блаженных ==========
Радость и облегчение были расчерчены на лице Мигеля Мануэля яркими красками, когда он вышел из покоев декана на внутреннюю галерею двора и поманил пальцем ожидающего его Джованни:
— Всё будет подписано в ближайшее время, но… — он запнулся, искусно изобразив замешательство, — надо бы заплатить немного. Если хочешь получить диплом сегодня к вечеру. Двадцать лир. Нотарию.
— Но… а… — промямлил Джованни, сраженный такой наглостью, а потом взял себя в руки. В поясном кошеле набралось бы не больше восьми или девяти, если считать и с мелкими монетами. — Я заплачу, но у меня нет сейчас с собой столько денег.
— Не беда! — взмахнул рукой Мигель Мануэль. — Дай сейчас, сколько сможешь, а потом сочтёмся, когда я тебе диплом отдам. Ты письма для моего брата приготовил? Нет еще? Ну, там не нужно ничего особо сочинять, очень кратенько — жив-здоров, учусь. Когда принесёшь?
— Ну, э… если сейчас домой вернусь, то после полудня будут готовы, — у флорентийца голова пошла кругом: вот так всё просто? Они обменяются бумагами с Мигелем Мануэлем, а завтра можно отправляться в путь? — Скажите, идея с диспутом ваша, синьор Гвиди?
— Моя, — в голосе Мигеля Мануэля звучала неприкрытая гордость за изощренный ум и великолепную идею, каким способом можно выманить брата Эухенио из стен монастыря.
— Только я так и не узнал, кто же такой — Петр Абанский?
Мигель Мануэль заставил флорентийца немного пройтись до каменной лестницы, ведущей вниз:
— Лекция о его идеях — дополнительная. И основное в ней, что идеи осуждаются, хотя о них рассказывают подробно. Об Арнальде из Виллановы тут тоже не говорят в открытую, но никто не запрещает изучать и комментировать его трактаты, несмотря на появившиеся слухи, что архиепископ Таррагоны, Химено Мартинес де Луна, всё-таки собрал церковный суд и признал все его сочинения еретическими. Такие лекции мы читаем по четвергам после основных занятий, и не здесь, а в церкви святой Маргариты у старых ворот Кастильоне, и только для приглашенных учеников.
— Я могу быть приглашенным? — неожиданно спросил Джованни, раздираемый любопытством.
Вопрос очень удивил Мигеля Мануэля:
— Я думал, что тебя ничего не интересует. Просто память хорошая, и Господь наш блаженных любит. Хорошо, приходи после вечерни, я буду всех встречать. И не забудь взять с собой лампаду — возвращаться придётся поздно.
***
Джованни вышел из ворот университета, намереваясь дойти до ближайшей харчевни и чем-нибудь перекусить. После перенесённого волнения голод ощущался очень остро, в животе свербило, а рот переполнялся слюной от одного вида свежего хлеба, который студенты приносили с собой и делили на двоих или троих. В суме Джованни сегодня было пусто, Халил уже несколько дней предпочитал отлёживаться по утрам, притворяясь спящим, чем спускаться на кухню и печь свои лепёшки.
Рассеянный взгляд флорентийца сначала скользнул по правой стороне улицы, которая вела к башне святого Виталия. Там сидели странствующие монахи прямо на охапке соломы, которую еще не успел затащить в дом хозяин, рядом стояла телега, наполненная навозом, мальчик торговал с лотка прелой вишней, сношались две мелкие собачонки, хозяин скобяной лавки пытался всучить покупателю замок и массивную дверную петлю. Гладкая поверхность отразила солнечный луч и больно резанула по глазам, заставив резко отвернуться. И тогда прямо перед собой Джованни увидел Жерара. Он сразу узнал слугу де Мезьера, хотя прошло достаточно лет со дня их последней встречи. Душа быстрой змейкой юркнула куда-то вниз, а живот прилип к спине. Жерар лишь кивнул, а потом мотнул головой, указывая: мол, идём за мной.
Они друг за другом следовали к центру города всего лишь несколько домов. Джованни видел перед собой серый плащ и капюшон, который Жерар накинул себе на голову, чувствовал как бьётся внутри груди сердце от волнения, трясущимися руками то и дело поправлял ремешок сумы на плече, чувствовал тесноту своих одежд, ставших мокрыми от пота. Жерар свернул в узкую боковую улицу и остановился под вывеской харчевни с изображением раскидистого дуба с ярко-зелёной листвой. Слуга де Мезьера зашел внутрь, а Джованни чуть замедлился, переводя дыхание, поскольку расстояние всего лишь в сто шагов показалось попыткой догнать мчащуюся укушенную лошадь.
Полутьма внутри сначала застлала глаза, Джованни слепо сделал несколько шагов вперед и очутился рядом со столом, на котором была выставлена миска с похлёбкой и пустая кружка. Хозяин харчевни, низкорослый, одетый в чистый фартук и выбеленный каль, стоял перед флорентийцем, обнимая кувшин с вином: