— Приказано немного подождать, — он уставился на закрытую дверь за спиной Джованни. Она внезапно распахнулась. Хозяин будто ждал этого момента — принялся наливать вино в кружку. — Присаживайтесь, господин, похлёбка горячая, только приготовили.
Джованни обернулся. На пороге стоял мальчик, торговец вишней:
— Пусть Господь вам благоволит, добрый хозяин, не желаете купить немного свежих фруктов?
— Иди на рынок, там и предлагай свой товар! — строго прикрикнул хозяин харчевни, и мальчишка спешно исчез, вежливо прикрыв за собой дверь. Джованни только плечами пожал: какие же назойливые в этом городе торговцы!
— Господин Людовичи, перенесите тарелку этого господина на мой стол, — раздался голос Жерара откуда-то из глубины харчевни, заставивший Джованни невольно вздрогнуть. — И дайте лампаду, в этом углу совсем темно.
На румяном лице хозяина отразилась подобострастная улыбка. Он накрыл стол перед Жераром светлой скатертью, перенес тренчеры, положил хлеб, поставил блюдо с рыбным пирогом, кувшин с вином и исчез в дальних комнатах, предварительно заперев входную дверь на засов. Джованни почувствовал себя как в ловушке, хотя предложенные яства пахли притягательно. Он постарался успокоиться и положил обе ладони на стол, показывая своим видом Жерару, что вовсе его не боится, а очень рад тому, что встретил старого знакомца:
— Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, — радостным голосом нарушил тишину флорентиец. — Опять секреты? Неужели господин советник решил посетить наши города?
Жерар опустил ложку в суп, а затем пару раз отправил себе в рот, разломил хлеб, не сводя внимательного взгляда с лица Джованни — добродушного, открытого и наивного:
— Господин де Мезьер просил передать, что не стоит заключать новых договоров, не расплатившись со старыми. Тем более — клясться на святынях.
— Этот остолоп, Антуан, всё перепутал! — весело откликнулся Джованни, хлопнул себя по лбу и пожал плечами, всем своим видом показывая, что дело простое, и не стоило ехать в такую даль. — Он должен был отдать письмо брату Доминику в Авиньоне, чтобы тот перестал меня преследовать. Мол, связался я с неверными и теперь уплыву с ними далеко за море. А если вдруг брат Доминик решит поискать меня в Болонье, то да — я и вправду здесь, но ненадолго. Еще нужно было, чтобы он мои вещи беспрепятственно отдал и не решил сохранить до лучших времен, — Джованни хотел добавить «как Готье», но счел это оскорбление лишним. — Кто же знал, что кифаред всё перепутает в своей пустой голове и отправит письмо в Париж? И мне ведь ничего не сказал! — Джованни всплеснул руками, широко улыбаясь и выставляя себя святой невинностью.
Жерар кивнул в ответ, но как-то недобро:
— Антуан Марсельский становится очень говорливым, если на него надавить, — Жерар с усмешкой посмотрел на руки Джованни, сжавшиеся в кулаки, — прости, оговорился! Если его напоить.
— Ты сюда прямо из Марселя приехал? — глухо выдавил из себя флорентиец, лихорадочно пытаясь представить, что именно мог наболтать Антуан, и каковы могут быть последствия. — Что нужно господину де Мезьеру?
— Это уже более серьёзный разговор, — Жерар склонил голову набок, будто к чему-то прислушивался. — Зачем тебя мавры везут в Венецию?
— Я не знаю, — честно ответил Джованни и в упор посмотрел на Жерара.
— Хорошо, — спокойно согласился тот и стал чем-то походить на своего брата Жоффруа, — задам вопрос по-иному: что будет делать в Венеции Джованни Мональдески?
— Ничего, — кратко ответил флорентиец и пояснил. — Такого человека не будет в Венеции.
— А кто будет?
— А почему я должен отвечать? — негромко возмутился Джованни. — Если Мональдески и имеет какое-то отношение к господину королевскому советнику, по старому знакомству, то с его исчезновением всё заканчивается. Понимаешь, Жерар, — флорентиец понизил голос, — я никому и ничего больше не должен. Джованни Мональдески получил сегодня свой диплом магистра, о котором мечтал, но отправится вслед за уходящим днём. В закат. И никто о нём больше — может быть — и не услышит.
— Кое-что я понял, ты — блаженный, — ответил Жерар, немного поразмышляв над услышанным, — ты своим простецким разумом решил, что, перейдя в услужение к другому синьору и приняв иное имя, ты получил личную свободу. Но это не так! Подставлять будешь не только зад, но и отсосёшь всем, на кого укажут. Господин де Мезьер о тебе, по крайней мере, заботится, волнуется, а новые хозяева? Откуда ты знаешь, что тобой не попользуются и не выкинут, как дрянную шлюху? С чего решил, что магометанам можно доверять? Да, они будут тебя привечать, подарками осыпать, но ты — никто. Лишь ключ от двери, в которую их не пускают. Ты оборвёшь сейчас все былые связи, а кто пустит тебя обратно на порог, когда ты приползёшь обратно, зализывая раны? Думай, Мональдески, думай! Пока у тебя есть возможность вернуться, и есть к кому.
— Неужели к господину королевскому советнику? — нервно хохотнул Джованни. Слова Жерара ему не нравились и порождали страх. В памяти яркими вспышками возникали образы, связанные с аль-Мансуром. Пришлось признать: мавр ни разу не пообещал награды — титула или должности, лишь рисовал будущую жизнь в богатстве и уважении. Вспоминались еще медовые слова восхищения и заверения, что Джованни станет совсем другим. «Но у меня есть Халил, который любит! У меня есть друзья — а это дорогого стоит!»
— Неужели больше не к кому? — в тон ему поинтересовался Жерар. — У Гийома де Шарне теперь крестник есть. Жаном кличут. Ты, когда у него гостил, времени зря не терял. И награда мальчонке будет королевская, если отец его умом правильно пораскинет и решит, что ему важнее: под магометан ложиться или верным христианином оставаться.
Известие, что у него есть сын, ничем не отозвалось в сердце Джованни. Флорентиец предполагал, что, возможно, в более зрелом возрасте он выберет жену, как это принято в его родном городе, чтобы дальше не гневить Господа, но не сегодня, не сейчас:
— Жерар, грехи мои столь велики, что и не отмолить. Но не могу я бросить товарищей…
— Друзей? Соглядатаев своих, а не товарищей. Я уже больше седмицы в городе и каждый день слежу: кто тебя провожает, а кто встречает. Вчера мальчонка чернявый весь вечер у стен университета тёрся. Благо в темноте его не разглядеть, зато глаза у него видят, как у кошки. Впереди тебя бежал, пока ты стены по пути ощупывал.
— Зачем ты меня обманываешь? Али даже не знает, где я учусь! Я ухожу — оба мавра дома и прихожу — они дома, — возмутился Джованни.
— Как мало ты о них знаешь! Тот, что помладше — за себя еще одного мальчика посылает за тобой следить. Ты его недавно видел, но не обратил внимания. Наверно, приплачивает. А тот, что постарше, уже всем городским распутникам глаза намозолил, да так, что они по кабакам бахвалятся: мол какой сладкий сарацин изнутри!
— Врёшь! Халил не такой! — воскликнул Джованни и, повинуясь порыву переполнившего его гнева, вскочил с места.
— Ну да, — спокойно продолжал Жерар, жестом приказывая сесть обратно, — если бы я его дней пять назад не защитил, то нагнули бы парня в рыбной лавке не по разу, пока эти двое клуш, что с ним ходят, платки примеряли. Он бы тебе жаловаться пошел? Ха! К тебе его приставили именно для того, чтобы ты по сторонам не заглядывался и лишнего не болтал. Вот и доведут тебя эти двое до Венеции. А как же их бросишь? Мальчика и доступную шлюху. Не по-христиански! А там уже другие…
— Нет, они со мной остаются! — Джованни запнулся, понимая, что слова Жерара довели его до такого возмущения, что правда об истинном положении дел сейчас прорвёт незримую плотину и потечёт рекой.
— Тебе обещали, что они остаются, — назидательно произнёс Жерар, — но всё может быть не так, как ты услышал. Зачем тебе такие никчемные слуги в Венеции? Или ты дожем там собираешься стать?
— У меня будет имя, власть и деньги, — насупленно ответил Джованни. Гнев улетучился, уступая место той самой подозрительности, которая давно терзала флорентийца, но не имела возможности быть проявленной.