— Давай еще, — предложил Фролыч, сдвинув на край стола пустые кружки и подзывая разносчика. — Ты почти прав, но ты не все знаешь. Все куда сложнее.
И он рассказал мне печальную историю, в которой причудливо переплетались нереальные планы, спускаемые вышестоящим главком и впоследствии этим же самим главком и корректируемые, чтобы трудовой коллектив не остался без квартальной и годовой премий, нерешаемые проблемы с поставками сырья, которые приходилось решать исключительно на уровне личных связей, хроническое отсутствие профсоюзных путевок и так далее. Во всем этом для меня ничего нового не было, в стройотрядах мы и не на такое насмотрелись, да и изобретенный руководством фабрики путь решения всех проблем особого удивления не вызывал, но вот неожиданная и даже немного забавная преграда, возникшая на этом пути и потребовавшая содействия Марины Суриной и ее товарок, представляла собою нечто новенькое.
— И все было нормально, — рассказывал Фролыч, потягивая пиво, — совершенно все было нормально, пока не произошел, как сейчас говорят, демографический кризис. Ты представь. У тетки, которая нас курирует в главке, подрастают внучка и племянница. Раз комбинезон, два комбинезон — нет проблем, вопрос решен. Ну в третий же раз ты с комбинезоном к ней не поедешь! За четыре года дети, которых можно было в эти чертовы комбинезоны засунуть, закончились напрочь. Везде закончились — в главке, в райкоме профсоюза, в Мосэнерго — вообще везде. А это единственная наша продукция, которую нестыдно людям показать, потому что их шьют по гэдээровским лекалам, да еще и из импортного материальчика. А Татьяна не может с пустыми руками ездить договариваться — ее и на порог не пустят. Так она решила ездить с конвертами. Вот тебе и вся страшная тайна восьмой комнаты. Эти твои лимитчицы себе вообще ни копейки не брали, им, если хочешь знать, всего-то раз в квартал матпомощь выписывали. Да и то не из кассы взаимопомощи, а из директорского фонда. По сорок рублей в квартал, не сильно-то разжиреешь. Ты правильно заметил, что они все впятером из Сарапула. Лиля Петровна, наша завскладом, родом оттуда, она-то с ними и договорилась. Кстати, милиции тоже перепадало, поэтому твою Сурину так легко отпустили. Ее, если хочешь знать, вообще не должны были задерживать, но сержант оказался новенький, и его забыли предупредить. Так что никакой банды расхитителей тут нет, можешь успокоиться: девушки, лично рискуя, и за сущие гроши обеспечивали бесперебойное функционирование производства, на котором мы с тобой имеем честь трудиться.
— А теперь Сурина должна будет за всех отдуваться?
— Вот именно. И не потому что она какая-то не такая или хуже других, а потому что с ней произошел, если хочешь знать, фактически несчастный случай на производстве. Попала под паровой каток. Да ты за нее особо не переживай, никто ее в обиду не даст. Ведет она себя правильно, вот даже с тобой откровенно говорить не стала. Суд судом, а Татьяна даст ей уйти по собственному желанию и обещала похлопотать, чтобы ее сразу же взяли на стройку штукатурщицей. Там, кстати говоря, платят побольше, чем у нас. По-моему, уже договорилась.
— А вообще без суда нельзя? Я тебя предупреждаю — будет скандал. Ты напрасно думаешь, что никто ни о чем не догадывается.
— Нельзя, я же тебе объясняю. Ее иначе никак бы из милиции не отдали. Тут ведь выбор простой — либо суд народный, либо суд товарищеский. Все решили, что товарищеский — это то, что нужно.
Мне вся эта история не понравилась категорически. Все было понятно, но в безболезненное окончание верилось с большим трудом. Тем более что особенной веры в то, что Татьяна и дальше сможет вот таким макаром вытягивать производство, у меня не было. Это ведь так — если начало сыпаться, то скоро развалится до конца.
Я про это Фролычу сказал. Тот подумал и согласился.
— А раз так, — сказал я, — то надо думать, как нам с тобой из этой истории выбираться. Мы же сюда не на всю жизнь подписались. Еще полгода, ну год. Но уходить надо с предприятия с правильной репутацией, а не с такого, где продукцию на толкучку таскают, чтобы было что начальству поднести.