Март 1993 года
НОВИ, МИЧИГАН
— С днём рождения, малышка, — сказал отец. — Это счастливый год для тебя. Тебе исполняется одиннадцать. А одиннадцать — счастливое число. Этот год будет лучшим в твоей жизни.
Он протянул ей маленькую коробочку и чихнул. Всю неделю он боролся с простудой. Она открыла коробочку: внутри — изящные серёжки из розового золота с сверкающими бриллиантами. — Это настоящие бриллиантовые крошки, — сказал отец, пока Лаки разглядывала их.
— Они красивые, — сказала Лаки. — Но… у меня не проколоты уши.
— А. Да. — Он высморкался. — Они были единственным, что мне удалось стащить в ювелирном магазине.
Она видела, что обидела его.
— Ну ладно. Наверное, мне самому надо выйти, подзаработать немного на именинный торт и именинный ужин, — сказал он, вставая и начиная собираться.
Лаки почувствовала укол вины. — Прости, — сказала она. — Я не хотела сказать, что серёжки мне не нравятся. Просто, может быть… — Но она не закончила, потому что вещи, которых ей хотелось, — дискмен, фирменные рубашки, которые она видела на других подростках в торговом центре, — она могла добыть сама, без труда. По-настоящему она мечтала быть одним из этих нормальных детей — а эта мечта с каждым днём казалась всё более недостижимой. Она наблюдала за отцом в утреннем свете, падавшем в незанавешенное окно первого этажа дома, который они снимали в Нови. Потом закрыла крышку коробочки.
— Может, я сегодня поработаю одна, папа. Вместо тебя.
— Нет, всё в порядке.
— Думаю, я готова. Людям не всегда доверяют тебе, а я — ребёнок.
Он кивнул, взглянул на неё по-новому. — Детям всегда хотят доверять. Ладно, именинница. Ты в деле.
Она остановилась на «арбузном падении». Это был трюк, в котором она несколько раз помогала отцу, но никогда не пробовала в одиночку. Она взяла стеклянный стакан с кухни, положила его в плотный полиэтиленовый пакет и разбила молотком прямо в раковине. На звук разбитого стекла отец оторвал взгляд от газеты на диване, но ничего не сказал.
Она нашла коробку из-под обуви и насыпала битое стекло в неё, потом завернула всё в коричневую бумагу. Розовым маркером написала на бумаге: Маме . Добавила сердечко, потом цветок, потом решила, что достаточно.
— Пока, папа, — сказала она, выходя за дверь. — Иду в торговый центр.
— Вот это мой человек, — ответил он. — Удачи.
Пока она шла, держала свёрток в руках с благоговением — словно там лежало яйцо Фаберже или драгоценный камень.
Давние слова отца звенели у неё в голове: Ты сама должна верить в это, иначе ничего не выйдет. И она верила. Верила.
У торгового центра она осталась на парковке, встав у края тротуара. Покупатели спешили мимо, она внимательно всматривалась в лица. Нет. Нет. Эта не подойдёт. Не он. Ага. Вот она. Та.
Она ступила с бордюра на пути у матери, торопливо шедшей с угрюмой дочерью-подростком в нескольких шагах позади. Именно дочь первой привлекла внимание Лаки. Эта женщина будет скучать по тем временам, когда дочь рисовала ей картинки и тщательно упаковывала подарки, жаждя маминого одобрения. Сейчас — уже нет…
Лаки всё это постигла в мгновение ока, и это знание было как полёт. Женщина оглядывалась на дочь, торопила её, пока та закатывала глаза и замедляла шаг. Лаки не нравилась эта девочка — потому что та понятия не имела, как ей везёт. Это было несправедливо.
Лаки приняла позицию. Женщина налетела на неё, и Лаки упала. На заднем месте наверняка будет синяк — но всегда приходится платить цену. Папа тоже говорил ей об этом.
Свёрток ударился об асфальт, и стекло внутри звякнуло.
Женщина обернулась и увидела Лаки, растянувшуюся на тротуаре у входа в торговый центр. — О господи, простите! — вскрикнула она. — Вы в порядке? — Она наклонилась помочь Лаки встать. Но Лаки осталась на месте и подумала о самом грустном, что только могла представить: о собственной матери, Глории, — об её отсутствии в её жизни. О том, что та девчонка и понятия не имеет. Глаза наполнились горькими, злыми, разрывающими душу слезами. Лаки села, взяла голову в ладони и принялась раскачиваться взад-вперёд на асфальте.
— Мамочка, — рыдала она. — Этот подарок для неё. Я копила месяцами, откладывала последнее. Это сюрприз для мамы. А она больна, о господи, что же мне теперь делать? — Ещё один всхлипывающий вдох. Она медленно поднялась на четвереньки и потянулась к коробке в нескольких шагах. — Слышите? — сказала она, встряхнув её. — Разбилось. Всё испорчено!
Женщина была убита горем. Она переводила взгляд с Лаки на дочь и обратно. Дочь лишь закатила глаза и пробормотала что-то о том, что мама такая неуклюжая и позорная, — от чего Лаки зарыдала ещё громче.
— Тихо, тихо, — сказала мать, доставая из сумки пакетик бумажных платков и протягивая один Лаки.
— Спасибо, — сказала Лаки, вытирая лицо. Женщина посмотрела на коробку в руках Лаки, увидела сердечко, цветок, слова «Маме».
— Что это было? — тихо спросила она. Угрюмая дочь стояла с обиженным видом в нескольких шагах.
— Мам, — сказала подросток, — встречу тебя в кафетерии через час, ладно? — И ушла, не дожидаясь ответа.
— Что там был за подарок? — снова спросила женщина.
— Ф-ф-фарфоровая статуэтка. Р-р-ройял Д-д-даултон. С принцессой Дианой. Мама — б-большая поклонница. Я копила целый год. Ах, нет, нет, нет.
— Вы покупали её здесь? В этом торговом центре?
— Н-нет. Я зашла сюда только за открыткой. Статуэтку купила у антиквара в центре города. Он сказал, что такие очень трудно найти. — Ещё всхлип. — Не могу поверить. У меня всегда самое несчастливое везение, самое-самое несчастливое. Я просто хотела порадовать мамочку.
Женщина протянула руку и коснулась руки Лаки. Идеально. Это работало.
— Сколько стоила статуэтка? — спросила она.
— Сто сорок пять долларов. — Сердце Лаки колотилось так, что звенело в ушах. — Мне н-надо домой. Мама ждёт.
— Идёмте со мной, — сказала женщина. — Всё будет хорошо. — Лаки пошла за ней через парадный вход торгового центра к банкомату, где та сняла сто шестьдесят долларов и отдала всё Лаки. — Немного сверху, — сказала она. — Чтобы купить красивую открытку. Может, что-нибудь вкусное себе. Ты такая добрая девочка. Твоя мама должна тобой гордиться.
Лаки знала, что женщина думает о своей угрюмой дочери, горюя о безвозвратно ушедшем прошлом. Об объятиях, о поцелуях. О безоговорочной любви. Как можно не любить маму — если тебе посчастливилось её иметь?
— Спасибо, — сказала Лаки, пряча деньги в карман. Потом быстро пошла прочь, надеясь, что женщина думает: та спешит домой к маме.
Выйдя из торгового центра, она почувствовала, как газировка у неё внутри выдохлась. Купюры были надёжно спрятаны в кармане, но Лаки было ужасно. После «Сагамора», после Стеф и её матери, она начала подозревать, что каждая жертва будет оставлять след в ней — и не хотела, чтобы это оказалось правдой. Сегодня всё подтвердилось. Она одурачила эту женщину. А та ничего не заслуживала. Не заслуживала и того, как обращалась с ней дочь. Не заслуживала вообще ничего из случившегося.
Лаки плакала, когда вернулась домой, — настоящими слезами, шедшими из той тёмной, одинокой глубины внутри, которая, кажется, становилась всё больше с каждым днём.
Когда она вошла, отец вскочил с дивана. — Лаки, боже. Ты так долго. Что случилось?
Она протянула ему деньги. — Получилось, — сказала она. Взобралась на диван и укуталась в протёртый плед. И продолжала плакать, пока отец стоял рядом, растерянный и беспомощный.
— Где моя мать? — спросила она, когда смогла наконец говорить. — Мы можем попробовать найти её? По-настоящему попробовать, а не просто говорить, что пробуем?
Отец долго смотрел на неё, потом сел рядом. — Ты хочешь маму, — сказал он. Она кивнула. — И жизнь, не похожую на эту. Что-то другое. Что-то более… обычное. Это всё, чего ты по-настоящему хочешь, правда?