— А что, если я приеду в этот лагерь и найду её? Разве выигрышный лотерейный билет не привлечёт её — как привлёк бы любого? Разве это не поможет ей захотеть меня узнать? Наконец? Сотни миллионов долларов?
— О, боже мой, малышка. Правда? Ты никогда её не встречала — и собираешься явиться к ней в таком положении? Дело не только в билете и деньгах. Глория — она…
— Четыре минуты! — крикнул охранник.
— Ты всё время делал вид, будто у меня никогда не было матери, — сказала она. — Как будто я свалилась на эту планету уже готовой. Как будто она мне не нужна и никогда не была нужна! Но ты знаешь, где она…
— Вот зачем ты на самом деле пришла. Выпытывать у меня про мать. Целый год не приходила — и явилась ради этого.
Знакомая игра — быстрая попытка перевернуть всё с ног на голову. Хотя бы мозги у него работали достаточно, чтобы вести её. Слабое утешение.
— Нет. Я пришла просить о помощи.
— Хорошо, помогу. У тебя есть этот билет, и всё, что тебе нужно, — кто-то, кому можно доверить его предъявить. Кто-то, кому ты доверяешь. — Глаза его загорелись. — Есть идея. Дарла, Стеф! Они были как семья — когда-то.
— Нет, не были. Мы притворялись.
— Можешь поехать к ним, сказать, что я в итоге угодил в тюрьму, а ты — ты никогда не имела отношения ни к каким моим аферам. Стеф любила тебя как сестру — не можешь отрицать. Поезжай к ним, обратись к их чувствам. Это блестяще, на самом деле, потому что мы знаем, что они готовы сделать ради любви. Скажи им, что они всё, что у тебя есть, даже по сей день, и ты попала в беду — не могут ли они предъявить за тебя билет? Идеально.
— Не понимаю, почему, по-твоему, у меня больше шансов со Стеф и Дарлой, чем с человеком, у которого есть кровная связь со мной. Мне нужна надёжная опора.
— Тогда Присцилла. Эта женщина может сделать что угодно.
Всякая надежда, с которой Лаки пришла, улетела в зарешёченные окна. — Ни за что.
— Она поможет. Надо будет отстегнуть ей долю, конечно…
— Эта женщина — змея.
— Я бы не заходил так далеко. Она изменилась. Тюрьма либо делает человека хуже, либо лучше. Теперь она управляет женским приютом в Фресно…
— Она сидела едва четыре года…
— К тому же ей будет интересно узнать, куда подевался её драгоценный Кэри, не думаешь?
— Понятия не имею, где он.
— Но ты можешь дать ей понять, что знаешь.
— Одна минута! — крикнул охранник.
— Что, если я позвоню Присцилле завтра и скажу, чтобы она тебя ждала?
— Прошу тебя, не надо. И никому не говори про этот билет. Обещай мне. Это должно остаться только моим.
— Ну-ка, уважаемый. — Охранник уже был у их стола. Отец поморщился при виде него.
— Ладно, — сказала она, отодвигая стул. Но отец наклонился вперёд, схватив её за руку.
— Рейес говорила тебе, что он ни на что не годится, — прошептал он. — Ты думаешь, я не знал, кто он на самом деле и что между вами что-то было, — но знал. Надо было заставить тебя держаться от него подальше.
Она отступила.
— Дядя Джон, — сказала она, сохраняя ровный тон, стараясь не терять улыбки, — он точь-в-точь как ты.
Улыбка отца угасла. — Я бы никогда не бросил человека так, как он бросил тебя.
— Сейчас же! — рявкнул охранник. Он держал отца за запястье.
— Ладно, ладно, незачем так. Не сжимай. Иду, иду. — Отец снова посмотрел на неё. — Увидимся, малышка, — сказал он, как ни в чём не бывало, как будто они были самыми обычными дядей и племянницей, прощающимися до следующего раза.
Декабрь 1993 года
БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН
Двухуровневый ранчо светился и снаружи, и внутри. Дарла каждый год устраивала рождественский вечер на Сочельник, и соседи приходили и уходили весь день. У Блоссом на шее вместо ошейника красовался красный бант. Когда гости начали расходиться, девочки взяли собаку наверх, в общую спальню, куда им велели пойти переодеться в рождественские пижамы, лечь в постель и почитать новые книжки. Новые пижамы и новая книга в Сочельник были семейной традицией в доме Диксонов, оказывается. Лаки не знала, что сказать, когда Дарла спросила, книги какого жанра она любит. Последней книгой, которую она читала, были «Отверженные»; она оставила их в Нови, так и не узнав, что стало с несчастным Жан Вальжаном и трагической Фантиной. Но она понимала, что Дарла удивится, если девочка её возраста попросит именно такую книгу. Поэтому она попросила последнюю «Страшилку». Стефани попросила роман В. К. Эндрюс и визжала от восторга, читая, поклявшись дать его «Энди», когда дочитает.
В конце концов Стеф отложила книгу. — Не могу сосредоточиться, — объявила она. — Слишком волнуюсь. — Она почесала уши собаки. — Блоссом, если ночью услышишь оленей Санты, громко лай и разбуди меня, хорошо? — Хотя она была на год старше Лаки, Стеф всё ещё верила в Санта-Клауса — и горячо. У Лаки не поднялась рука говорить ей, что его не существует. Отец никогда не скрывал от неё правды, и несколько дней назад мимоходом сообщил, что Дарла поручила ему найти тайники для «подарков от Санты». Он ещё небрежно предложил Лаки попросить украшения — желательно золото. «Может, кулон или что-то такое. Что-нибудь, что можно переплавить, когда мы…»
Он увидел её лицо и замолчал. «Ты думаешь только о деньгах», — сказала Лаки. Это был первый раз, когда она по-настоящему почувствовала, каким волшебным может быть Рождество, — а он разрушал это.
«Ты не понимаешь, чего стоит выживание», — ответил он.
«Мы прекрасно выживаем. Можно просто остаться здесь и ничего не воровать…»
Тут вернулась домой Дарла с охапкой покупок — и разговор прервался.
— Эй! — говорила теперь Стеф. — Ты где? Совсем замечталась?
— Прости. Я тоже очень волнуюсь. Так волнуюсь, что ни о чём другом не могу думать.
— Тебе понравится здесь Рождество. Семейная традиция — гора подарков каждому, огромная гора. — Глаза Стеф светились предвкушением. — Но сначала нужно открыть чулок. — Она поджала губы. — У меня для тебя кое-что по-настоящему особенное. Не хочу, чтобы это потерялось в суматохе. — Она спрыгнула с кровати и начала рыться в шкафу, пока не извлекла маленькую-маленькую коробочку — и протянула Лаки.
— Что это? — спросила Лаки, глядя вниз. Она тоже приготовила кое-что для Стефани: крестьянскую блузку, которой та восхищалась в магазине торгового центра. Но глядя на эту крошечную коробочку, она поняла: внутри что-то особенное. Особеннее, чем блузка.
— Не надо было, — начала она, как раз когда Стеф сказала: — Я купила на деньги от домашних дел. — Лаки стало ещё стыднее. Дарла заплатила за блузку. Лаки потратила деньги от домашних дел на серебряную заколку для галстука — для отца. Ей хотелось, чтобы это Рождество было для него таким же особенным, на какое она могла рассчитывать, — в надежде, что, видя, как хорошо им здесь живётся, как они все счастливы, он захочет остаться дольше обещанного года, который истекал стремительно. Три месяца оставалось.
Стефани подошла и уселась на кровать Лаки, и книга «Страшилки» упала на пол.
— Девочки! — донеслось снизу. — Пора тушить свет!
— Ещё пару минуточек, мам, — крикнула Стеф в ответ, потом снова повернулась к Лаки. — Ну же, открывай.
— Ладно, ладно! — сказала Лаки. Она аккуратно, не разрывая, снимала ленту с бумаги.
Нежно-голубая ювелирная коробочка. Она открыла её. Внутри, в углублении, лежал золотой браслет-шарм. К нему было прикреплено два шарма: сердечко с гравировкой «Сёстры» и кулончик в форме собаки — точь-в-точь как Блоссом. — Я решила, что золото будет под стать ожерелью от твоей мамы, — сказала Стеф. — На каждый твой день рождения и на каждое Рождество буду добавлять по шарму. Всегда, всю оставшуюся жизнь.
Лаки расплакалась. — Не могу, — сказала она. — Не могу принять.
Стеф ахнула. — Тебе не нравится? Прости, я думала…
— Нет, нет. Дело не в том, что не нравится. Просто… это слишком много. Всё здесь не так. — Она сглотнула подступающий рыдающий вздох. Рано или поздно Стеф и её мать узнают о лжи — их с отцом лжи. Рано или поздно всё рассыплется.