— Привет, Стефани, — сказала Лаки. — Приятно познакомиться. Дом чудесный. — Она быстро отвела взгляд, сердце колотилось.
— Да, — сказала Стефани за её спиной. — Не торопитесь, осмотритесь. Мне надо немного прибраться.
— Спасибо. — Лаки прошла по первому этажу, думая, что этот дом напоминает обновлённую версию дома Стеф из детства. Взрослая Стефани вышла на кухню; её балетки — похожие на те, что на Лаки, — тихо ступали по фарфоровой плитке под дерево (с подогревом, судя по описанию в листовке, которую она теперь держала). Лаки прошла к окну, сердце всё ещё колотилось.
В соседней комнате зазвонил телефон, и потом голос Стефани: — Привет, мам. Правда? Ах, прелесть. Да, минут через тридцать. Здесь ещё один человек.
Лаки стояла не в силах сдвинуться с места.
Шаги позади. Лаки обернулась и натянула улыбку.
— Хотите, я покажу вам второй этаж как следует?
— Конечно, — сказала Лаки. — Было бы здорово.
На втором этаже они стояли в дверях спальни.
— Правда, милая? Напоминает мне комнату из моего детства, — сказала Стефани.
— Да, — сказала Лаки. Прочистила горло. — То есть, понимаю, почему вы так говорите. Любая девочка обожала бы такую комнату. — Она подумала, не кровать ли это с выдвижным матрасом — для подруги, которая почти что сестра. Подошла, провела рукой по гладкому дереву — искала ручку, пока не нашла. — Моей дочери понравилось бы, — сказала Лаки, выпрямляясь и отходя от воспоминаний. Она пересекла комнату и встала у окна, притворяясь, что разглядывает двор.
— Сколько у вас детей?
— Двое. Девочка и мальчик. Четыре и пять лет. — На этой лжи голос у Лаки дрогнул — и рука сама собой поднялась к животу, как это часто бывало в течение тех двух месяцев в Бойсе, пока она была беременна ребёнком от Кэри. Она старалась об этом не думать, о той потере. Но, притворяясь сейчас матерью, она вскрыла эту рану. Снова натянула улыбку.
— Как чудесно. Настоящее сокровище — семья. У меня сын, но мы надеемся на второго.
— Да, ну… — Лаки отвернулась от окна, взяла себя в руки. — Я подумываю о третьем, но тогда, пожалуй, мама съедет, а я очень на неё рассчитываю с детьми.
— О, как это было бы замечательно, — сказала Стефани. — Моя мама всё ещё работает, так что днём с сыном ей не помочь — но она сидит с ним, пока муж на работе, как сегодня вечером.
Лаки хотела спросить, почему Дарла ещё работает. У них было столько денег когда-то. Но вспомнив тот дом, ту машину — поняла: этого никогда не хватает на всю жизнь. Особенно после того, как мошенник изрядно проредил твой банковский счёт, уезжая.
Лаки прочистила горло. — Сколько здесь спален, вы говорили?
— Три плюс кабинет. Вот, смотрите. — Стефани провела Лаки по коридору в спальню, выкрашенную в тёмно-синий с ярко-зелёными акцентами, с вымпелами футбольных команд на стенах.
— Мой сын был бы в восторге, — сказала Лаки, боль от прежнего отступила, фокус вернулся к образу, который она выстраивала. — Он фанат «Сихокс».
В улыбке Стефани Лаки узнала ту девочку, которую знала. — Я пыталась убедить хозяев покрасить эту тёмную стену, но они отказались. Сказали, просто нужно найти правильного покупателя.
— Можно посмотреть спальню хозяев?
Пока Стефани шла впереди, она говорила о новом ковровом покрытии, о паркете в спальнях, о бра на стенах. Лаки видела, что та воодушевляется: думает, что нашла идеального покупателя для этого дома. Хватит. Давать ей нечего — пока что.
— Послушайте, — сказала Лаки. — Дом замечательный — но я только что поняла, что мне надо идти. Уже поздно, а мне нужно забрать детей от подруги, потому что мама на занятиях по плаванию. Так заболталась, увидев этот дом, когда проходила мимо, — всегда им любовалась, увидела знак «Продаётся». Он идеален для моей семьи. Вы правы — чувствую, что судьба. И хочу посмотреть ещё раз, но сейчас… не могу задержаться.
— Судьба? — Стефани наклонила голову. — Кажется, я не говорила этого слова.
Лаки уже пятилась из комнаты. — Я позвоню. Приведу мужа и детей. Увидимся скоро, спасибо за ваше время, до свидания.
Январь 1999
САУСАЛИТО, КАЛИФОРНИЯ
В год, когда Лаки исполнилось семнадцать, её отец выиграл «плавучий дом» в новогодней покерной партии в Палм-Спрингс. Когда они с отцом добрались до Саусалито, где была пришвартована лодка, оказалось, что это парусник с живой каютой «Каталина» — не первой молодости, тридцать пять футов, и приз так себе: лодка не была мореходной.
— Зато хоть крыша над головой, — сказал Джон, спускаясь по ступенькам и бросая вещевой мешок на кухонный стол. В крошечном жилом пространстве под палубой по одну сторону стола была скамья, за ней — полка. Над столом висела люстра в форме фонаря; под скамьёй прятался поржавевший ледник. Раковина была, но не работала. Стояли электрическая плитка и чайник. Спальня представляла собой каюту с текущими иллюминаторами; плесень ползла по швам матрасов на двух длинных диванах.
Лаки немного огорчилась, осматривая всё это. Дело было не только в запустении. Здесь не было никакой приватности, а она, всё больше приближаясь к взрослости, тосковала по ней.
— Нет ли у вас штопора? — крикнул кто-то с соседней лодки.
Дом. Отец вышел на палубу; она открыла рюкзак и начала расставлять книги на кухонной полке. Поставила последнюю и потянулась глубже. Отец просунул голову в дверь, и она быстро застегнула рюкзак. — Солнце садится, — сказал он. — Красиво. Правда, чуть прохладно. Возьми свитер.
— Буду через минуту. — Она положила рюкзак на один из диванов, больше ничего не распаковывая.
Когда она вышла, он обернулся к ней. — Слушай, малышка? Комната твоя. Я буду спать на кухонной скамье или на палубе, когда потеплеет. Ты молодая женщина. Знаю, тебе нужно немного приватности.
— Всё в порядке, — сказала Лаки.
— Нет, не в порядке. Позволь мне сделать это для тебя.
— Папа, правда хорошо.
Он замолчал и уставился на залив Сан-Франциско. — Может, это и есть оно, — произнёс он наконец. Вода теперь была серебряной, небо над ней — задумчиво-синим с безвкусными розовыми разводами. Плавучие домики теснились вдоль залива яркими гроздьями. Лаки смотрела в волны, бившиеся о борт лодки, и ей показалось — вот блеснул морской лев: улыбнулся ей на миг и нырнул вглубь. Пахло жареным мясом, слышался тихий смех с соседней лодки. Может, это и есть оно…
— Это, конечно, не тот дом мечты, который я тебе всегда обещал. Но хорошо ведь, правда?
— Очень хорошо, папа.
Мимо них скользнул парусник и пришвартовался. С него донёсся детский голос: — Мама!
Почему у меня такие зелёные глаза и такие рыжие волосы? Кто моя мать? Где она? Лаки задавала себе эти вопросы постоянно — но вслух больше не произносила, потому что отец не отвечал. Лаки видела матерей и дочерей на улице и понимала: не всегда, но нередко — мать это что-то мягкое, надёжное, прекрасное. У неё этого не было. И она тосковала по этому.
Она подумала об украденном, спрятанном в рюкзаке: дискмен, модные часы, серёжки-подвески. Зачем она скрывала это от отца? Он знал, что она ворует, и не возражал. Но эти вещи казались ей только своими. Она не хотела, чтобы он видел, кем она на самом деле хочет быть.
Но кое-что она скрывала ещё — и пора было это открыть.
— Знаю, что я не училась в школе много лет — с тех пор как мы жили с… когда были в Бельвью, — начала Лаки. — Но я занималась самостоятельно. Не отставала. Хочу проверить, достаточно ли этого. Хочу сдать экзамен на аттестат о среднем образовании — и потом, если хорошо сдам, вступительные в колледж. И потом… хочу поступить в колледж.
Отец медленно кивнул. Похоже, не удивился. — Ты хорошо всё обдумала.
— Я только об этом и думаю в последнее время.
— И, наверное, то, что ты прячешь в рюкзаке — это ещё книги.
— Да, — солгала она.
— Незачем было это скрывать. Понимаю. Всё хорошо. Я займусь делами. Ты сосредоточься на учёбе.