И какое же веселье царило в Сент-Олафредс! Единственное, что меня удивило в городе — это развешанные на каждом углу флаги и гербовые щиты с изображением огромного черного медведя, грозно стоящего на передних лапах. У городских стражников, по счастью, не оказалось таких острых клыков и когтей, а на одной из улиц я даже успел полюбезничать с молоденькими прачками. Крепкие румяные девицы, весьма завлекательно отбивавшие белье о каменные плиты, хихикали и поддразнивали меня. Если удача вернется, подумал я, на этой улице можно будет подцепить неплохих курочек. Может, даже какой-нибудь здешней мамзели загорится изведать новых наслаждений с таким, как я, и она задерет юбки бесплатно, просто из любопытства. Никогда не знаешь, что тебя ждет на новом месте, в этом я уже убедился.
— Энни Ам-мблоу? — прошамкала беззубая карга, торговавшая пряжей на рыночной площади, и пожевала губами. — Не слыхала о такой.
— Кажется, у нее был дар, — сказал я. — Вроде как умела колдовать.
— Чего-чего? — встряла другая торговка, такая же страшная, хоть и с обломками зубов (да, за время хорошей жизни я успел привыкнуть к красивым женщинам не меньше, чем к сытной еде и мягкой постели). Так вот, эта, другая, подалась вперед и проговорила: — Ведьма по имени Энни? Должно быть, ты ищешь Энни Байвелл, что прозвали Лечухой. Она живет на окраине, за рынком.
— Он же молвит, Аммблоу, — прокаркала первая.
— Ну, может, она вышла замуж, — сказала вторая. — И ведьм, вишь, тоже берут в жены.
— Может, и так, — согласился я. — Хотя Энни вроде не из тех, кому непременно надо замуж.
— Ну, если это та Энни, то она уж овдовела. Живет одна-одинешенька на отшибе, где цыгане, — заключила первая старуха.
— Угу, — подтвердила ее товарка. — Как дойдешь до реки и увидишь за ивами грязное болото, сворачивай к востоку и топай вверх по холму.
— Точно, — хрипло расхохоталась первая. — Там учуешь свою Энни и ее зелья!
Я пошел туда, куда мне указали старухи. Действительно, сразу за ивами темнело небольшое болотце. На ветвях среди листвы развевались наговоренные ленточки, в развилках стволов, если присмотреться, можно было увидеть камушки-шептуны — в общем, все указывало на то, что здесь кое-кто занимается ведьмовством.
— Энни! — Я полез сквозь заросли. — Энни Байвелл, урожденная Армблоу! Это я к тебе пришел, твой старый приятель!
Она подошла к двери, если этот лаз в лисьей норе можно было назвать дверью. Ой-ой-ой, туда и заглядывать-то не хотелось, а уж принюхиваться — и подавно!
Батюшки-светы! Нет, я, конечно, знал, что мы с Энни почти ровесники, но, видит небо, с ней годы обошлись совсем уж жестоко! Зубы у моей подружки повывалились, а лицо, некогда пухлое и смазливое, сморщилось, будто печеное яблоко. А ведь как я раньше завидовал ее крепкому подбородку! Мне, по крайней мере, еще осталось чем жевать.
— Узнаешь? — спросил я и картинно подбоченился. В прежние времена я частенько пользовался этим приемом, знакомясь с дамочками, чтобы мой вид вызвал у них не смущение или неловкость, а улыбку.
— А-а… — Энни обнажила короткие гнилые пеньки — все, что осталось от зубов. — Коллаби Дот, он же Недомерок, собственной персоной! Тебя под белыми волосьями и не разглядеть, всего точно снегом засыпало!
— Вот что четыре десятка лет делают с мужчиной, Энни. — Я взял в руку бороду и огладил ее по всей длине. — А ведь когда-то ты была одного роста со мной. Помнишь, а, красотка Энни?
— Помню, помню, — заквохтала она и защелкала не то языком, не то деснами — черт его знает чем. — Гнусные были времена.
— Это ты была гнусная, — ухмыльнулся я. — Кидалась на все живое и даже кое на что из неживого.
— Я не была гнусной, просто мне все опостылело. Опостылело, понимаешь? Воровать уголь, давиться кашей и супом на воде, мерзнуть под драным одеялом. Немного доброго «туда-сюда» хоть как-то скрашивало жизнь. — Энни причмокнула губами — может, болят сгнившие остатки зубов? — И твою тоже, если не ошибаюсь.
— Верно, — согласился я, хотя «скрашивало» — не совсем точное слово. Я был без памяти влюблен в эту дряхлую ведьму — конечно, когда она была молода и красива, — влюблен, как любой мальчишка в ту первую, что даст ему попробовать женского тела. Она-то чихать на меня хотела. Энни переросла меня, ей было интересней кувыркаться с другими парнями, постарше и покрупней, в том числе с самым здоровенным верзилой. — Что слышно от преподобного Шейкстига?