— Почему нельзя надеть костюм Медведя поверх собственной одежды? — поинтересовался Стоу. — У этих штанов ужасно толстые швы, от них все дико чешется.
— Бестолочь, — сказал отец Вольфханта. — Бегая в этих шкурах, ты сдохнешь от жары. Вдобавок девушкам приятно думать, что у тебя под шкурой ничего нет. И девицам, и их мамашам. Кому захочется увидеть торчащую из-под шкуры рубаху? Голое тело — самое главное. Мускулы и здоровый мужской пот! — Он принялся натирать лицо сына смесью масла и сажи с таким энтузиазмом, что Вольфхант-младший вскрикнул. — А ну, не скули! — расхохотался отец. — Как я могу гордиться сыном, если он тявкает, словно щенок?
— Фу-у, — наморщил нос Стоу. — Смердит-то как! — Он понюхал подмышку костюма. — Десять поколений вонючих отцов и дедов?
— Десять поколений Медведей! — взревел отец Вольфа. — Гордости и традиций! Сегодня счастливейший день в моей жизни! — Он смачно поцеловал сына в лоб, отчего на губах у него отпечаталась сажа.
— Давай намазывай мне руки, старый слюнтяй, — сконфузился Вольф. — И пожирней, чтобы я мог оставить как можно больше меток!
Дядя завязал мне сзади тесемки на верхней части костюма. Снять костюм без посторонней помощи я уже не смогу — разве что шапку с медвежьей головой. Я считался взрослым мужчиной, однако сам ощущал себя младенцем в детском нагруднике.
Дядя был единственным, кто хранил молчание. «Я думаю о Винсе», — сказал он сегодня утром, когда пришел ко мне с чашкой горячего молока. «Знаю», — ответил я. Я тоже вспоминал отца. Глубокая зима, Па — исхудавший и бледный, прикованный к постели. От этого зрелища наворачивались слезы, и — да, я плакал. «Я больше не увижу солнца, — сказал нам отец, когда закружили зимние вьюги. — Нет, Давит и Аран, вы ничем не сможете мне помочь. Я ухожу длинной дорогой, которая ведет под землю».
«Так поверни назад, глупец!» — мысленно вскричал я, но не осмелился произнести это вслух. Я был слишком убит горем, а теперь, конечно, жалею о том, что ни я, ни Аран не сказали отцу нужных слов. Нужно было не давать ему покоя, ругаться, стыдить, умолять. Тогда он остался бы с нами.
За окном гудел ветер.
— Похоже, снова пойдет снег, — сказал я.
Весна в этом году никак не решалась вступить в свои права. На деревьях уже набухли почки, а метели все кружили, и тепло не спешило приходить.
— Самое большое — чуть-чуть припорошит, — возразил дядя, — а тебе и вовсе не грозит замерзнуть.
— Ага, — поддакнул Стоу, — даже если снег будет валить стеной, тебе будет жарко и голышом — под кучей девок!
О боги. Как только Совет назвал имена избранных, я даже без медвежьей шкуры и сажи на лице ощутил на себе женские взоры. Мне было неловко. Я боялся поднять глаза и прочесть в их взглядах вопрос, безмолвную оценку, непристойную картину. До этой весны ни одна девушка не замечала, что я вырос. Я вел себя тише воды, ниже травы, и надо же случиться такому невезению. Под черной тенью тяжелых несчастий, которые мне выпали, взросление мое шло незаметно. Я стал мужчиной неожиданно для всех и даже сам чуть-чуть удивился этому. А теперь все на меня пялились, я чувствовал это везде и во всем. Стайки девчонок замолкали, когда я проходил мимо. «Выбирай любую!» — шипел мне на ухо Норс, долговязый нытик, которого никогда бы не сделали Медведем.
Выбирать? Уже одна мысль об этом повергала меня в замешательство. Разве Па выбирал Ма, а дядя — тетю Нику, будто спелые груши на дереве? Правда, обе женщины оставили мужей вдовцами, сломавшимися под этим ударом судьбы, так что, вероятно, подобный способ выбора жены и мне не принесет счастья.
— Готово, — объявил отец Вольфа.
Он потер глаз тыльной стороной ладони, отступил назад и окинул нас придирчивым взором. Стоу и Вольф уже надели медвежьи шапки, отец Фуллера натирал пятки сына сажей.
— Лучшие из лучших во всем городе!
— Верно, — довольно кивнул Стоу. Он с самого начала не сомневался, что его сочтут достойным. Этот сумеет выбрать себе жену, выстроить хихикающих девиц в шеренгу и показать пальцем на ту, которая ему подходит.
Дядя поглядел на меня, одного из четырех Медведей, и часто-часто заморгал, чтобы смахнуть с ресниц слезы гордости. Он похлопал меня по мохнатой руке, и в этом прикосновении я ощутил переполнявшие его чувства. Я улыбнулся, довольный тем, что он сегодня здесь и что тоже доволен.
— Ну и зубищи у тебя, — произнес дядя шутливо, уже совсем другим голосом, и снова потрепал мех на шкуре.
Мы вышли в зал. Старые Медведи приветствовали нас радостными возгласами. Кто-то пустил слезу, кто-то уже разливал по кружкам вино, чтобы не промерзли кости.