— Ах ты, батюшки, вся употела! — пыхтела Энни, поднимаясь по лестнице. Выйдя на площадку, она поежилась и поплотней запахнула накидку: — Черт, а здесь-то холодина! Надо поскорей убираться отсюда, не то замерзнем и окаменеем, как те горгульи.
Старуха встала рядом с Эддой и, задрав подбородок, обвела взглядом окрестности.
— Н-да, унылое зрелище. — Ее пронзительные глаза-буравчики, обрамленные сетью морщин, оглядели свинцовое небо, траурный лес и иззубренную снежную линию, отделяющую одно от другого. — Погляди на этот чахлый костер, что развели цыгане. Удивляюсь, как они выживают в своих грязных норах. Когда я жила рядом с ними, в одну из зим сама чуть не околела с голоду. На будущей неделе, пожалуй, отправим им половину поросенка, немного морковки и капусты. Да, и несколько одеял. Когда-то они делились со мной последними крохами…
Старуха пожевала губами и вдруг заметила, что Эдда внимательно на нее смотрит.
— Я забыла про этот народ, — смущенно сказала она, — с тех пор, как разбогатела. Сидела в своем шикарном доме, будто королева, пока не появилась ты. Свалилась на мою голову! — Энни ткнула девушку в бок тонким скрюченным пальцем. — Расшевелила меня, открыла мне глаза.
11
Я гнал этих шлюшек от самой мельничной плотины — я, Баллок Оксман, прежде не смевший поднять глаз на женщину!
— Я — Баллок! Грозный Медведь! Ррр-ррр-ррр! — Воплощая собой дух весны, я с ревом гнался за девушками.
Сбившись в кучу и толкая друг дружку, они громко визжали и неслись по улице Прачек, мимо ручья и отбивальных плит. Безумный топот их башмаков и оглушительные крики эхом отражались от стен домов. Я схватил одну из девиц за подол и смачно расцеловал в обе щеки, испачкав их чернотой.
— А-а, гадкий медведь! — завопила она, но я бросил ее и помчался дальше, прежде чем она успела меня ударить.
Почти все девчонки побежали прямо, но некоторые метнулись в узкий переулок Мучеников, за которым стоит монастырь Ордена Угря. Теперь требовалась сущая ерунда: если бы хоть одна из них споткнулась, все остальные кучей повалились бы на нее, а я прыгнул бы сверху и перемазал всех жирной сажей.
Ура! Мне повезло еще больше: с другого конца переулка навстречу бежали Филип и Ноэр. На Ноэре кроме медвежьей шапки была надета еще и маска, закрывавшая глаза.
Девицы взвизгнули и развернулись, намереваясь удрать в обратную сторону, но там уже поджидал я. Отличная получилась ловушка! От страха девчонки совсем потеряли голову и заверещали еще громче. Суматоха, писк, толкотня — я как будто накрыл крысиную нору, откуда во все стороны брызнули маленькие юркие детеныши.
Я пошире расставил руки, чтобы поймать как можно больше добычи, и бросился на толчею. Передо мной вдруг что-то сверкнуло, как будто мне по мозгам ударили молотком, каким подковывают лошадей, только серебряным, или ледяным, или… Потом, когда Филип и Ноэр навалились с другой стороны, все опять повторилось: вспышка, удар, холод и серебристая рябь перед глазами.
— Обязательно орать мне в ухо? — возмущенно пискнула девчонка впереди, хотя я не помнил, что кричал. Толпа все еще раскачивалась туда-сюда, и я вдруг услышал, как сперва Ноэр, а за ним Филип коротко тявкнули, как щенята, на которых наехала телега. Меня словно бы накрыло горячей волной страха, страха и растерянности перед непонятной серебряной вспышкой. Что это было? Остановиться бы на минутку и подумать.
Но в День Медведя останавливаться нельзя — остановить тебя могут только булочники. Мы должны бегать, пока не рухнем от усталости. Почти сразу же после этого Ноэр, наполовину слепой из-за своей маски, попался прямо им в руки. Его подкараулили на углу Перчаточной улицы, шарахнули по башке мешком с мукой — бум! — и все вокруг стало белым. Путь был свободен, я мог спокойно бежать дальше. Эх, лучше бы они поймали меня. Пот катился с меня градом, я едва передвигал ноги.
Вскорости булочники занялись и мной. Собрав последние силы, я рванулся бежать, но через некоторое время мешок с мукой глухо огрел меня по затылку, я ткнулся носом в булыжник, и мир накрыло белым. Голова больно стукалась о мостовую, пирожник Падер отчаянно молотил меня по ребрам.
Потом все пили, много и долго, в «Свистке» у Келлера, и я уже ни о чем не думал, только хохотал, подначивал Ноэра и распевал «Тощего солдата», все куплеты от начала до конца, а самые непристойные — особенно громко. Позабыв обо всем на свете, я макал кончик носа в славную белую пену, которая густо покрывала келлеровский эль, золотистый и мягкий, будто мед, холодный, горький и чистый, как мать-настоятельница Ордена Угря.