Мистер Шеперд жалел, что не осталось мексиканских фотографий Шелдона Харта, которые можно было бы передать отцу. Он вспоминал об этом чаще, чем можно было бы предположить. Парнишка не выпускал камеру из рук и уговаривал остальных фотографироваться. Теперь я, кажется, догадываюсь, почему это так мучило мистера Шеперда. Ведь именно так он вел свои дневники: писал о других и никогда — о себе. Кстати, именно воспоминания о Шелдоне Харте укрепили мою волю, когда я боролась с собственной совестью из-за того, что иду против желания мистера Шеперда. Он печалился, что покойного Шелдона нет ни на одной фотографии. И считал неправильным, что можно вот так сгинуть в безвестности.
В Нью-Йорке ему нужно было отвезти ценные картины в художественные галереи, что он с успехом и исполнил. Вероятно, задержался, чтобы проследить, как развесят картины, и сообщить об этом миссис Кало-Ривере. Дружба с ней какое-то время поддерживала его на плаву; у нее же самой было великое множество друзей, и, видимо, она в его поддержке не нуждалась. Мне так кажется. Они с мистером Риверой в том же году снова поженились, вернулись домой и зажили прежней жизнью. Насколько я знаю, она никогда не предлагала мистеру Шеперду вернуться в Мексику. У него же самого в 1940 году, когда он прибыл в Америку, не было других планов, кроме как добраться до Вашингтона, отыскать контору адвоката и узнать адрес отца.
Контора оказалась на той же улице, где мистер Шеперд много лет назад во время разгона демонстрации прятался от слезоточивого газа. Он вспоминал, что не счел это дурным знаком. Отец написал ему, что намерен переехать, и потому дал адрес адвоката. Сын надеялся, что они с отцом поладят: ведь у него больше никого не осталось. Если бы все пошло нормально, мистер Шеперд снял бы квартирку неподалеку и, наверное, ухаживал бы за отцом в старости.
Однако в конторе адвоката его ждал сюрприз. Отец его действительно переселился, но в лучший мир. Болезнь, о которой он вскользь упомянул в письме, оказалась злокачественной опухолью кишечника. Об этом мистеру Шеперду рассказал адвокат, к которому отец обратился перед смертью, чтобы привести в порядок дела земные. Он оставил сыну небольшую сумму денег и ключи от машины, той самой, о которой рассказывал в письме. «Шевроле родстер» той же модели, на которой мистер Шеперд учился водить в Мексике, только белый. Этот автомобиль пробыл у него десять лет. Я это точно знаю.
Вот так обстояли дела. Если он и воспринял произошедшее как знак, тот явно гласил: «Поезжай!» Он сел в машину и поехал. В те дни улицы Вашингтона были запружены автомобилями; в довоенное время бензин лился рекой. Мистер Шеперд ориентировался по указателям, ведущим из города, за неимением лучшего направляясь в сторону Мексики. Двадцать четыре года; во всем мире — ни единого друга, ни пристанища. Наконец он выбрался на автомагистраль Блу Ридж и поехал по ней до конца. Ему понравилось название. Он помнил его с детства; в то короткое время, что его мать и отец были женаты, семья жила в долине к западу от Вашингтона. Путешественник надеялся увидеть уходящие в небо синие горы, когда-то напоминавшие ребенку океан. Но сейчас он проделал сотни миль, не увидев ничего синего. Только серое небо да бурые горы, поросшие голыми деревьями; потом дорога внезапно закончилась. Это был государственный проект, и у правительства не хватило денег. Вот так мистер Шеперд очутился в Ашвилле. Кажется, стоял ноябрь. Молодой человек понятия не имел, что делать дальше. И остался в городке.
Ашвилл — не худшее место. Наш городок раскинулся на склонах Грейт-Смоки-Маунтинс; вокруг него — высокогорные вершины и вековые леса. По долине текут, извиваясь, реки Суоннаноа и Френч Брод; собственно, благодаря им и возник городок. Мистер Джордж Вандербильт счел выгодным добывать в горах уголь и лес и сплавлять на баржах по рекам (а впоследствии — перевозить по железной дороге). На этом он сколотил состояние, большую часть которого и по сей день можно видеть в поместье Билтмор. Если вам охота заплатить пятьдесят центов, чтобы взглянуть на миллион долларов, это можно сделать в любой день, кроме воскресенья. В особняке есть бесценные полотна, библиотека, сорок спален и шахматный столик Наполеона. Впоследствии, во время войны, мистеру Шеперду довелось работать в особняке, но на экскурсию он туда никогда не ходил.
В нашем городке, как и везде, есть свои негодяи и свои герои. В ноябре 1930 года обанкротился «Центральный банк и траст», в котором город держал все свои средства. Это была катастрофа. Городским служащим несколько месяцев не платили жалованье. Я тогда была машинисткой у начальника канцелярии муниципалитета, с трудом сводила концы с концами, но мы все равно ходили на работу. Потому что за простой нам тоже никто платить не собирался. Другие потеряли гораздо больше. Пустовали не только отобранные у хозяев и выставленные на продажу дома в лучших районах города — Гроув-парк, Бокетчер-маунтин, — но и старинные особняки в лесах вдоль Таннел-роуд, вьющейся вниз по склону Блу Ридж.