Чтобы заработать на карманные расходы, мистер Шеперд преподавал испанский в городском педагогическом институте — учреждении с хорошей репутацией. Я до самой войны работала там секретарем директора и рекомендовала мистера Шеперда как человека скромного и порядочного; собственно, ничего другого я о нем и не знала. Испанский пользовался меньшей популярностью, чем французский, так что преподавал мистер Шеперд всего два дня в неделю. На служащих он не произвел никакого впечатления.
Третий свой талант он тщательно скрывал. Три года мы жили под одной крышей, поднимались по одной и той же лестнице в ванную, вечером по понедельникам, сидя на соседних стульях, слушали «Голос Файрстоун» по Эн-би-си. И за все это время никто ни разу не видел, чтобы мистер Шеперд заправил ручку чернилами. Если у него и была пишущая машинка, то я ее никогда не слышала, а уж этот-то звук я узнаю всегда. Из соседней комнаты отличу на слух «Ройял» от «Смит-Короны». В те годы он ничего не писал. И я это знаю наверняка, потому что мистер Шеперд сам мне об этом рассказывал. Произошедшее отбило у него всякую охоту сочинять; после того как все его записи пропали, он забросил дневники.
Из Мексики он привез ящик с картиной, подаренной ему миссис Кало, но так его и не открыл. Другим это могло показаться странным, но не мне. Его нельзя было назвать любопытным в том смысле, в каком это принято понимать. Если вручить мистеру Шеперду сверток с наказом не открывать до Рождества, он бы к нему не прикоснулся. Казалось, он не ждет от жизни ничего хорошего. Вот и ящик с картиной убрал в шкаф, и миссис Битл каждую неделю во время уборки обмахивала его щеткой от пыли. Даже если бы у кого-то из нас и были картины, хозяйка все равно не позволила бы вбить в стену гвоздь. В доме висели только картины, принадлежавшие ей самой; покойный мистер Битл любил пейзажи. Так что ящик мистера Шеперда так и остался стоять в темноте. Я не раз интересовалась, не жалеет ли он об этом. Он отвечал, что если и так, то каждый раз, как он думает о картине, ему представляется, будто в ящике притаилось что-то живое; стоит выпустить это существо на свет божий — и уже не хватит духу снова запереть его в ящик.
В конце 1943 года мистер Шеперд перебрался в собственный дом. Знаменательное событие. Мы с мисс Маккеллар повесили в гостиной гофрированную бумагу, а на свои карточки купили в подарок новоселу стопку простыней. Переехать мистеру Шеперду удалось благодаря тому, что его призвали на службу. Нет, ему не пришлось понюхать пороху. По его собственным словам, служба у него была самая безопасная из всех возможных: нужно было проследить за пересылкой многих знаменитых картин из музеев Вашингтона в поместье Билтмор. Гитлеровская Германия и страны-союзники с завидным упорством пускали ко дну наши корабли и обстреливали берега. Безопасность национального достояния оказалась под угрозой.
Мистер Шеперд и сам не знал, откуда дядя Сэм пронюхал, что он справится с этой задачей. Подавая заявление в педагогический институт, он указал в списке предыдущих обязанностей «агент по перевозке и сопровождению предметов искусства в музеи». Ему показалось, что это звучит солиднее, чем «повар», к тому же объясняет, почему он уехал из Мексики (мистер Шеперд опасался, что его примут за преступника). Каким-то образом властям стало обо всем известно; в те годы военный комитет знал все обо всех. Военные позвонили в нью-йоркские галереи и, к немалому своему удивлению, узнали о связи мистера Шеперда с известными художниками мистером и миссис Ривера. Так выяснилось, что мистер Шеперд — их знакомый. Проверка отняла несколько месяцев. Какое-то время он трудился в Службе контрактов и поставок, но ему не приходилось ни разъезжать, ни бывать в местах опаснее комнаты с обнаженными статуями.
Эта работа дала ему возможность оплатить пустовавший несколько лет двухэтажный дом с верандой на Монтфорд-авеню. Возле дома была автобусная остановка, с которой мистер Шеперд ездил в библиотеку; он частенько прогуливался по этой улице, на одном конце которой располагалось кладбище и психиатрическая больница с красивым парком. Пустой дом приглянулся мистеру Шеперду своим тоскливым видом; до сих пор, где бы он ни жил, ему везде было не по себе. Больше всего на свете он хотел тишины и покоя.
Вскоре после переезда он открыл подарок миссис Кало. Учитывая все случившееся, можно назвать это ящиком Пандоры. Внутри оказался обычный эскиз, который, видимо, первым попался художнице под руку; впрочем, он ей был нужен лишь для прикрытия. Сам же подарок прятался поверх картины. Ящиков было два, один в другом, и щель между ними оказалась набита никакой не соломой, а бумагой: там были все дневники и отпечатанные на машинке страницы, которые полиция Мехико забрала из комнаты мистера Шеперда после убийства. Сотни смятых листов бумаги, которые оставалось лишь разгладить и разложить по порядку. Удалось сохранить почти все.