Кое-где на стенах сохранились следы краски: красной, зеленой, фиолетовой. Во времена майя все эти дома были ярко окрашены. До чего странно это понимать — и до чего глупо было дать себя одурачить безмятежной белизне известняка. Все равно что наблюдать за скелетом-марионеткой, приговаривая: «Надо же, какой был спокойный человек. А до чего худой!» Сегодня нам открылась истинная Чичен-Ица — ослепительно-яркая. Громкая, пестрая, пахнущая жасмином и мочой — почему нет? Это же Мексика. Или, скорее, так: Мексика осталась такой, какой некогда была Чичен-Ица.
В последний раз вскарабкались на высокую пирамиду, Эль-Кастильо.
— Нам не обязательно лезть дальше, — сообщил я миссис Браун на полпути.
Солнце пекло так нещадно, что в воздухе пахло порохом, а она оставила шляпку в машине, где сейчас дремал Хесус. Миссис Браун остановилась на каменной ступеньке и приложила руку козырьком к глазам, закрываясь от солнца; ее волосы развевались на ветру, как у русалки на носу корабля. Перчатки на время подъема она сняла, чтобы цепляться руками за ступеньки, до того они были огромные.
— Вот уж нет, — с трудом переводя дыханье, ответила миссис Браун. — Будем как все люди.
И она права. Люди не в состоянии противиться силе, что некогда заставила их выстроить эту пирамиду, — оголтелому честолюбию.
Но мы быстро убедились, что вид с вершины того стоил. Сидя на краю площадки, мы глазели на туристов на площади и жалели этих муравьишек за то, что они не здесь, а если бы им вздумалось сюда добраться, пришлось бы немало потрудиться. Вот они, зачатки оголтелого честолюбия. На этом строятся цивилизации. И на колодцах с водой.
— Подумать только, когда-то здесь кипела жизнь, бродили рабы и короли, — заметил я.
— Сдается мне, на каждого короля приходилось по десять тысяч рабов.
А еще тут лаяли собаки. Матери тревожились, не свалились ли дети в колодец. Мы долго сидели на вершине, представляя себе, как все было. Миссис Браун полюбопытствовала, как писатель решает, с чего начать роман.
— Как всегда: с «В начале было…» — ответил я, — но лучше поближе к концу. В этом вся хитрость.
— Но как это можно определить?
— Просто решить. Все может начаться прямо здесь. В первых лучах зари король в темно-бордовом одеянии и золотом нагруднике стоял на вершине этого храма и смотрел на кишащий внизу хаос. В смятении он понимает, что империя летит в тартарары. Нужно переходить сразу к делу, читатели ждать не любят. Если бродить вокруг да около, они отложат книгу и включат «Таверну „Даффи“» по радио, потому что там все действие успевает завершиться за час.
— Откуда королю знать, что его империя гибнет?
— Потому что крутом неразбериха.
— Чушь, — отрезала миссис Браун. — Неразбериха царит всегда и везде, но люди тем не менее говорят: «Выше нос, прорвемся!»
— Ваша правда. Но мы с вами знаем об этом, потому что читали. Чичен-Ица была столицей огромной могущественной империи; здесь веками процветало искусство и архитектура. И вдруг примерно в десятом веке нашей эры все это загадочным образом исчезло.
— Люди не исчезают, — возразила миссис Браун. — Гитлер покончил с собой, но Германия никуда не делась. Это я так, для примера. Жизнь продолжается, народ трудится, празднует дни рождения и так далее.
Пожалуй, она права. Майя, которые сейчас обитают в этом лесу, едва ли считают свою культуру упадочной. Строят себе хижины по древнему образцу, сажают сады, поют детям колыбельные. Не замечают смены правителей и генералов. Со времен Кортеса испанская империя сжалась до клочка земли с горами и виноградниками — крошечной правой лапы Европы. Пропали ее обширные колонии; миллионы закованных в кандалы невольников получили свободу. Испания упразднила рабство, выстроила школы и больницы, а ее современные поэты, если задуматься, наперебой проклинают историю испанской конкисты. Видел ли Кортес, как все это с грохотом надвигается на него, точно паровоз? А Англия с Францией? Все это искреннее поступательное движение, прогресс, фрески и вытянутые руки: что из этого можно назвать провалом?
— В хорошем романе должен присутствовать крах, — настаивал я. — Взлеты и падения. Люди читают книги, чтобы забыть о сомнениях: в жизни все так ненадежно. Они строят пирамиды на века, чтобы нам было куда забраться и сверху полюбоваться видом.
— Вам виднее, — ответила миссис Браун. — Но какой смысл любоваться предметом, вся заслуга которого лишь в том, что он сохранился? У моего брата как-то целый год не проходил чирей на заднице, но едва ли вы заинтересовались бы его фотографией.