— Я думала, ты будешь в ярости. Из-за Вана.
— Для ярости нужна страсть. А между мной и Ваном это исключено. Как вы сами заметили тогда во время прогулки на лодке. Вы уже тогда были с ними обоими?
— Послушать тебя, так я просто животное. «Взбесились, точно собаки». Это жестоко.
— Меня удивили не вы, а Ван. И Лев: оба кажутся такими высоконравственными. Простите, что я об этом говорю.
Вы задумались над сказанным, уставившись в одну точку и не оглядываясь на дверь.
— Что ты знаешь о любви?
— В общем-то ничего. Она мигает, точно электрическая лампочка.
Казалось, вы пытаетесь отыскать в себе крупицу доброты.
— Люди жаждут утешения. Ты еще так молод. Успеешь еще стать святошей.
— Вы старше всего на несколько лет. Как вы сами тогда сказали.
— Но все-таки старше. К тому же вся латаная-перелатаная. Я тоже обречена, как и эти люди, — пусть и по другой причине.
Кастрюли и котелки сияли. Вся работа была переделана.
— Соли, в этом доме слишком много страдания. Завтра любой из нас может получить пулю в голову. Мужчинам вроде Диего и Льва приходится жертвовать собой. «Лучше всю жизнь провести на ногах, чем умереть стоя на коленях» и все такое прочее. Но, несмотря на весь свой фатализм, они хотят жить.
— Кто же не хочет.
— Вот и они хотят, причем больше остальных. Они любят жизнь так сильно, что трясут мир, пока у того не посыплются зубы. Потому-то они такие, какие есть.
— А Фрида помогает им наслаждаться жизнью. Когда ей того хочется.
— С Ваном это было всего один раз. Кажется, он в тот вечер перепил. С этими огромными молчунами никогда не угадаешь. Он мучается от одиночества.
— Кто? Ван?
— Да. Ты знал, что он был женат?
— У Вана была жена?
— Да. Француженка. Насколько я поняла, они познакомились очень молодыми; оба служили партии. У них родился сын. Девушку звали Габриэла. Она хотела поехать с ним, но Наталья не разрешила; кажется, они серьезно поссорились. Ты же знаешь, Наталья на Вана не надышится. Он ей как сын.
— Ее можно понять. Учитывая, что им пришлось пережить. Ее потери.
— Ты прав. Так что какой там Диего — меня бы убила Наталья, узнай она про нас с Ваном.
Жена. У Вана была жена по имени Габриэла. У него есть сын. Наверно, это и есть одиночество: все со всеми связаны, их плоть — точно яркая текучая жизнь, омывающая тебя, и единое сердце, которое заставляет всех двигаться в такт. Но стоит показаться акуле — и все бросаются врассыпную, оставляя тебя на съедение.
Это последняя запись. 7 ноября 1937 года.
Койоаканский дневник
Умерла мать. Боже милостивый, в которого она никогда не верила, не дай ей сгинуть в одиночестве в каком-нибудь сумрачном царствии небесном без музыки и мужчин. Саломея, мать, не знавшая матери, и сама не более чем ребенок. Мертва, и сердце ее не на месте.
Вначале были ревуны, и мать с сыном, обнявшись, дрожали от страха перед демонами, караулившими в листве. И неважно, сколько раз мужчины повторяли ей: «Ничего страшного. Обычное дело». «Напиши обо всем, что случилось с нами, — просила она. — Обещай мне. Когда от нас останутся одни кости и обрывки платья, хоть кто-то узнает, куда мы делись». Она же подсказала первую фразу: «Они жаждали нашей крови». Но разве история может завершиться так быстро и страшно? Саломея в разбитой машине, и сердце ее тоже разбито — в последний раз. Остались лишь кости да обрывки платья. Кто знает, куда она делась?
Новый ее поклонник был корреспондентом иностранной газеты. Они ехали на аэродром, чтобы взглянуть на отважного летчика, который, по слухам, должен был приземлиться там всего на несколько часов. Настоящий ас, собирающийся позже в том же году облететь вокруг света. Ах, эти мужчины с их большими планами. Журналист — англичанин по фамилии Льюис. Наверно, пообещал матери, что на аэродроме она сможет встретиться со знаменитостями. Вместо этого они встретились в лоб с грузовиком из Пуэблы, везущим на рынок скот. Часть коров сбежала. У Льюиса сломана ключица и многочисленные рваные раны от разбитого ветрового стекла. А матери на колени приземлился двигатель его «студебеккера», вызвав то, что доктор назвал спонтанным пневмотораксом. Это значит, что весь воздух улетучился в дыру, пробитую в легком, а сердце сместилось в правую часть грудной клетки. Сорвалось с места, которое занимало сорок два года, даже в смерти не найдя пристанища. Быть может, хотя бы в последних содроганиях оно обрело свое право. Или остановилось, тоскуя по иной доле.