Говард успокаивал плачущую Джулию, но его собственная печаль проступала в отчаянной улыбке, грозившей перейти в гримасу боли. Улыбка эта поселилась у него на лице навсегда.
Маркусу поставили протез — пластмассовый, телесного цвета, с двумя крючьями, которые могли сходиться вместе. Маркус управлял им, двигая мускулами предплечья. Вскоре он научился орудовать им мастерски — подбрасывать монетки, откупоривать бутылки с содовой. Джулиус стал завидовать брату и скулить, что тоже хочет протез, а родители отвечали ему хмурыми взглядами.
Пока Маркус поправлялся, Джулия отложила поиски работы. В первые недели учебного года, когда Маркус не ходил в школу, она делала с ним домашние задания, которые приносил Джулиус.
— Когда я пойду в школу, я буду глупый? — тревожился Маркус.
— Ты будешь умнее всех, — отвечал Говард, — ведь тебя учит мама.
Джулия совсем разочаровалась в соседях: в эти недели они сторонились Ламентов, ни звонков, ни слов утешения — пока однажды не зашел Расти Торино.
— Просто думал о вас, — сказал он.
Одет он был в самый строгий из своих нарядов — черную гавайскую рубашку с изящными золотыми пальмами. Маркусу он принес коробку шоколадных конфет, а Джулии — букет белых ирисов.
— Спасибо за заботу, — поблагодарила Джулия, метнув гневный взгляд в сторону соседних домов. — Знаете, ведь вы единственный!
— Как — единственный?
— Только вы о нас помните! Если откровенно, люди здесь бесчувственные.
— Может быть, они просто напуганы, — предположил Расти. — То, что с вами случилось, и в страшном сне не приснится.
— Такое нельзя простить, — продолжала Джулия. — А все телевидение виновато! Все привыкли переключать каналы, стоит увидеть что-нибудь неприятное!
Гнев Джулии, казалось, смутил Расти.
— Ну, насчет всех не знаю, я просто…
Джулии внезапно стало очень стыдно за свою вспышку.
— Вы совершенно правы… простите меня, пожалуйста. И… как ваша собачка?
— Хорошо, — вздохнул Расти. — Спасибо, что спросили.
После его ухода Джулия решила позвонить Мэдж.
— Думала, вам будет интересно, как у нас дела, — начала она, с трудом сдерживая гнев.
— Джулия, как… все поживают? — выдавила Мэдж с явной неохотой.
— Спасибо, все здоровы — кроме Маркуса, конечно. Он учится писать левой рукой.
— Ужас, — вздохнула Мэдж. — Мы потрясены. Фрэнк больше никогда не будет устраивать пикников. А бедняжка Уолли никогда… ведь это случилось у него на заднем дворе!
— Бедняжка Уолли?
— Он в ужасе. Он никогда больше не притронется к мясу, — объяснила Мэдж.
— Сочувствую. — Джулия бросила трубку.
Прошел слух, что Маркусу вместо руки вставили крюк, и теперь к дому Ламентов подкрадывались ребятишки, поодиночке и парами, надеясь подсмотреть. Близнецы разыграли целое представление. Маркус приклеил к веку жуткий резиновый глаз, взял искусственной рукой гнутую тяпку и с леденящим душу воплем выбежал во двор, на расправу над Джулиусом. Джулиус, истекая кетчупом, взывал к Иисусу и Деве Марии, а потом притворился мертвым, устремив на зрителей остекленевшие глаза (для новичков он повторял номер три раза).
Вскоре на Ламентов посыпались звонки от соседей с просьбами не пугать детей.
— Их, пожалуй, не стоит выпускать на улицу. Лучше бы бедные крошки смотрели телевизор! — горячилась в ответ Джулия.
Как сказал когда-то Говарду доктор Андерберг, жизнь поровну раздает и радости, и беды. Если бы не пикник, Уилл не познакомился бы с Мариной Химмель, и пусть она вовсе не походила на Салли Берд, именно она была ему нужна. От ее шепота у него мурашки бежали по коже. Может, всему виной ее голос, тихий, вкрадчивый: «Шпион». Марина сказала правду. Он и был шпион. Она видела его насквозь, потому что тоже была чужой среди других ребят.
Но мешало одно препятствие.
После того как Маркус упал с качелей, Уилла терзало жгучее чувство вины. Если бы не Марина, не ее глубокие серые глаза и нежный рот, он мог бы спасти брата. Но чем сильней его мучила совесть, тем больше он думал о ней. Два чувства, раскаяние и влюбленность, слились в одно. И вместе с виной росло и желание.
Чего он желал? Этому пылкому влюбленному было всего тринадцать. Пределом его мечтаний был поцелуй. Зайти дальше означало бы для него погибнуть сладкой смертью.
Мисс Байонар
Уилл открыл дверь в класс, и в носу у него защипало. От запаха духов в воздухе словно стоял туман, аромат перебивал даже затхлый дух старых учебников. Опомнился Уилл уже за партой: он следил за учительницей, направлявшейся к своему столу, — смотрел на ее бедра, на подол абрикосового мини-платья.