Я успел еще подумать, что костер слишком широк и высок для прыжка, и поэтому отскочил в сторону. Но меня снова поймали и снова потащили к огню. У третьей танцовщицы зубы оказались мелкими и острыми, как у мыши. Я не стал сопротивляться, но, схватив за свободную руку, сильным движением швырнул ее через костер. Девушка упала на другой стороне и какое-то время лежала, напоминая жука, перевернутого на спинку. Из рядов наблюдающих послышался гулкий звук, словно лоуклоры аплодировали моему техническому приему. Девицы завизжали и пустились в окончательно сумасшедшую пляску. Меня снова бросили на другую сторону костра. Я не стал дожидаться новых вонючих объятий, а сразу же схватил первую подвернувшуюся ногу, уронил девицу на землю и изо всех ударил ее по голове. Потом еще раз и еще. Послышался неприятный хруст ломающихся костей, и танцорка затихла. Я вытащил из-за кожаного пояса нож, встал на колени и приготовился встретить очередную жертву. Ждать пришлось недолго, я полоснул подскочившей танцовщице по животу, и она откатилась в сторону, придерживая выпадающие внутренности.
Музыка внезапно смокла.
— Танец закончен! — прокричала старуха. — Заколите его железными пиками!
— Заткнись, старая сука! — остановил ее какой-то воин. — Приказ был таков: он танцует с девочками, мы собираем наше железо.
С явным сожалением меня оттащили от костра. Я не сопротивлялся, счастливый уже тем, что пока остался жив.
— Ты будешь рабом, низшим из низших! Ты будешь носить воду и мыть склоны гор! — провизжала мне прямо в ухо одна из девиц.
После этого меня бросили у повозки безо всякого присмотра, если не считать двух мальчишек, скакавших неподалеку и постоянно пяливших на меня глаза. Я залез под повозку и попытался заснуть.
Так началось самое тяжелое время в моей жизни. Я стал рабом, то есть существом, обреченным на неудобства, боль и бесправие. Я видел такие вещи, что волосы вставали дыбом от ужаса, порой мне чудом удавалось избежать невероятных мучений. В то время я с полным правом мог каждую минуту считать последней, бывало, последними казались дни. Но дни постепенно превращались в месяцы, а жизнь моя все так же висела на волоске. Я никак не мог понять одного: почему меня не убили? И мне никак не удавалось объяснить это. В конце концов я пришел к выводу, что произошла какая-то ошибка, и лоуклоры взяли меня в рабы из-за моей физической выносливости. Потом забрезжила и надежда.
Раб, по понятиям лоуклоров, должен был исполнять все, что приходило в голову кому угодно из них. Большинство приказаний оказывались совершенно бессмысленными. Я обнаружил, что психология этих номадов очень примитивна, эмоции им практически неизвестны, у них нет дружбы, и соратники по резне и дракам в любой момент могли сами стать жертвами. Я попал в племя Гинко, своей жестокостью почти равное наводившим на всех ужас штренкам. Гинко не знали ни любви, ни ненависти, им была ведома только преданность своему племени. По отношению к женщинам здесь царила полная дискриминация; их подруги жили на специальных стоянках и рожали там детей. Но занимались детьми сейшани. Молодежь видела смысл и цель своей жизни, если эти слова вообще применимы, исключительно в драках, заканчивавшихся увечьями или смертью. Осторожные роумы пока еще контролировали ситуацию в том смысле, что у лоуклоров не было огнестрельного оружия; они обходились ножами, пиками с железными наконечниками, топориками с полукруглыми лезвиями на коротких рукоятках. Я внимательно наблюдал за техникой их борьбы, пытаясь понять и запомнить нечто, что могло впоследствии пригодиться мне самому.
Кожа лоуклоров тоже была в своем роде оружием: кожистая, в хрящеватых наростах, она казалась более или менее похожей на человеческую только на сгибах колен, под подбородком и сзади на шее. После долгих размышлений и приготовлений я тоже изготовил себе оружие — четырехфутовую пику с острием на одном конце и тонким загнутым лезвием — на другом, так что все вместе это несколько напоминало длинный гарпун, с которым охотятся на акул. Как я делал это оружие, никто не видел, кроме двух мальчишек, которые были приставлены караулить меня днем и ночью. Особенно они боялись, что я убегу в степь, хотя это и было совершенно нереально.
Один ответ на странность происходящего заключался, как я понял, в самой психике лоуклоров. Начатый процесс не мог быть ими изменен до тех пор, пока не возникала какая-либо противоборствующая сила; сами же по себе лоуклоры оказались абсолютно пассивными. Кроме того, я быстро понял и другое — куда бы я ни шел и что бы ни делал, рядом всегда будут двое мальчишек, и две пары ярких черных глаз, похожих на пуговицы, станут сопровождать меня повсюду.