Вступление
Лодку бросало по волнам, как щепку. Беспросветный ливень хлестал по лицу Станислава и слепил, заставляя каждый раз нащупывать скользкую рукоять весла заново. За его спиной Лили прижимала к груди свёрток – такой лёгкий, что становилось страшно. Слишком лёгкий. Девочка не плакала. Но дышала, пока что.
– Держись! – крикнул Станислав, но голос его утонул в рёве Ланэт. Горная река пенилась жёлтой хваткой, пытаясь перевернуть утлое корыто из досок и страха.
«Только бы не перевернуло. Только бы не…» – стучало в висках в такт бешеным ударам сердца.
– Слава, она не дышит! – Вопль жены пробился сквозь шум воды. Не крик, а стон, полный боли и ужаса. Он был такой силы, что у Станислава свело живот. – Она холодная… Слава, она…
– Молчи! – рявкнул он, вкладывая в гребок всю ярость, весь ужас. – Она дышит! Должна дышать! Мы почти…
Берег, обещанный старухой-ведуньей, возник из-за пелены дождя неожиданно. Не берег, а обрыв, поросший чахлым кустарником. И туман. Густой, молочно-белый, будто стена из ваты. Он начинался в двадцати шагах от воды и уходил вглубь леса, не пропуская ни одного луча угасшего света.
Лили выпрыгнула, едва днище лодки скрипнуло о гальку. Она побежала, спотыкаясь по мокрым камням. Не оглядывалась. Только крепко прижимала к себе бездыханный свёрток. Станислав едва поспевал.
Туман оказался плотным и холодным. Он обволакивал кожу липкой сыростью, глушил звуки. После десяти шагов рёв Ланэт стих, будто его отрезали. Осталось только тяжёлое дыхание и шелест мокрой листвы под ногами.
И тишина в свёртке.
Туман рассеялся так же внезапно, как начался. Они вышли на поляну, залитую… солнцем. Здесь не было дождя. Воздух был тёплым и пахнул травами. Вплотную друг к другу стояли странные домики из тёмного, отполированного временем материала, похожего на камень, но не камень. В поселении было так же тихо, как в могиле.
– Здесь есть кто-нибудь? – голос Лили сорвался. Она пыталась кричать, но лишь хрипела. – Ради всего святого, помогите!
Эхо разнесло её крик по поляне и растворило в безмолвии. Отчаяние, острое и металлическое, подкатило к горлу.
– Милая, – хрипло прошептал Станислав, хватая её за локоть. Он смотрел куда-то в сторону.
На пороге крайнего дома стоял старик. Невысокий, сутулый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он молча смотрел на них, скрестив руки на груди. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни вражды. Была ледяная, настороженная оценка.
Лили рванулась к нему, падая на колени в сырую траву.
– Умоляю! Моя дочь умирает! Ведунья... Крита. Она сказала, что только вы – только чёрные маги…
Имя «Крита», сорвавшееся с её губ, будто щёлкнуло по старику. Его веки дрогнули, а в глазах, тёмных и глубоких, как колодец, мелькнула вспышка – то ли гнева, то ли чего-то более сложного.
– Крита, – произнёс он глухо, и это был не вопрос. Он разжал скрещённые руки.
– Возьмите её! Что угодно, всё, что у нас есть! – Лили протянула свёрток, и её руки тряслись так, что ткань покрывала заходила ходуном.
Старик медленно подошёл. Не взглянув на родителей, он взял свёрток, откинул край одеяла. На мгновение его лицо исказилось – гримасой боли? Узнавания? Он резко втянул воздух.
– Белая пелена… – пробормотал он так тихо, что слова едва долетели. – Так и не научилась, дура…
Он повернулся и, не сказав больше ни слова, скрылся в тёмном проёме двери своего дома.
Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным звуком.
Станислав поднял Лили с колен. Они стояли, обнявшись, под фальшивым солнцем чужого мира, и слушали тишину. Теперь им оставалось только одно – ждать. И надеяться, что легенды о жестокости чёрных магов – всего лишь сказки. Что в жилах этого хмурого старика течёт хоть капля милосердия.
А внутри дома, в кромешной тишине, Фирус смотрел на маленькое, посиневшее личико. От ребёнка исходил слабый, чуть заметный жар чужой, неумелой магии – магии белых, которая не исцеляла, а лишь заглушала болезнь, загнав её внутрь. Он чувствовал это своей кожей, своим древним, усталым сердцем.
Он знал, что правильным решением было бы прогнать этих людей. Или сделать вид, что ничего не исправить и просто сказать: «Похороните её, как перестанет дышать». Его соплеменники в Ральде никогда не простили бы ему помощи тем, кто связан с белыми беглянками. Особенно с Критой.
Но он смотрел на девочку и видел не врага, не чужеродную магию. Он видел хрупкую, угасающую жизнь. И видел свою собственную жизнь – долгую, полную войн, компромиссов и тихой, одинокой тоски. Которая подходила к концу.
В его хижине не было аптечек и зелий. Была только тишина, давящая тяжесть веков и его собственная сила – тёмная, глубокая, как ночь в чаще леса.