«Прости, старый дурак», – подумал он, не зная, к кому обращается: к своим предкам, к враждебному теперь миру белых магов или к самому себе.
Он положил ладонь на лоб младенца. Его рука, иссушенная годами, вдруг показалась ему слишком тяжёлой. Он закрыл глаза, отключил разум и позволил течь силе. Не для борьбы или захвата. Для передачи. Для последнего, отчаянного акта веры в то, что вражда не вечна. Что две реки, чёрная и белая, могут встретиться в одном русле, не уничтожив друг друга.
Это был акт неповиновения своему народу. Своей судьбе. Принципам целой жизни.
На это ушло три часа. Когда он вышел на поляну, в его походке была странная лёгкость, будто он сбросил невидимую ношу. А на лице – каменная усталость, которая уже никогда не отступит.
– Она будет жить, – сказал он, возвращая ребёнка. Его голос звучал глухо, как из пустой бочки. – А теперь уходите и забудьте дорогу сюда. Если вы или кто-либо ещё появитесь здесь… её жизнь закончится. И ваша тоже.
Он не дожидался благодарностей. Развернулся и ушёл не оглядываясь. У него был ровно час, чтобы закончить последние дела. Час до того, как его сила, переданная младенцу, покинет его окончательно, и охота, которую уже давно вёл за ним один из молодых, голодных до власти родичей, увенчается успехом.
Лодка отчалила от берега. Станислав грёб, не чувствуя усталости, с новообретённой силой. Лили плакала, прижимая к себе дочь – тёплую, розовощёкую, с густыми, внезапно ставшими медными волосами. Девочка спала мирным сном, и в её дыхании больше не было хрипа.
А на поляне, в самом дальнем доме, Фирус сидел в кресле, глядя в потухающий очаг. Он чувствовал, как жизнь уходит из него тихо, как вода сквозь песок. На его губах играла странная, едва уловимая улыбка. Он сделал это не для себя. Не для славы. Для будущего, которого ему не увидеть.
Он оставил в мире маленькую, тихую бомбу надежды. Девочку по имени Мия.
Часть 1. Глава 1.1. Мия
– Да, мам… – говорю в подушку. Дико хочу спать. И зачем я, вообще, подняла трубку. Сейчас начнётся.
– Мия, ты помнишь, что у тебя сегодня собеседование? Твоя тётя договорилась. Так что не подведи!
Забудешь такое. Шесть утра. Мам, серьезно? Проклинаю ад и его чертей. Кладу телефон под подушку. Вырубаюсь.
Будильник выдирает из мёртвых в восемь. Пытаюсь найти телефон. И где он? Убейте меня...
Изворачиваюсь, тянусь и... лечу на пол. Холодно, больно. Зато проснулась. Нажимаю на кнопку отключения и чешу голову. Потом ещё сижу и туплю, смотрю в одну точку. Минуту? Две? Пять? Смотрю на время. Прошло пятнадцать.
Ненавижу утро.
Плетусь в душ. Кручу краны – то ледяная, то кипяток. Настраиваю что-то среднее, захожу и стою. Кайфую, как вода стекает по спине. Жаль, проблемы так не стекают.
Если честно, эта работа мне не сдалась. Но родители решили проучить. Папины слова врезались в память: «Или работай, или съезжай. Мы больше не платим за съём».
Уговорил, папочка. Но я злопамятная. Учти. Вслух я, конечно, молчу. Пока что.
Графический дизайнер. Зачем я туда пошла? Не знаю. Мечтала о раскопках, древностях, черепках. С детства тянет к тому, что лежит в земле. Мама говорит: «Странная ты, Мия». Наверное, права.
Снимаю полотенце, трясу волосами. Любимое занятие. Чувствую, как демоны выходят. Ладно, шучу. Мы с ними дружим.
Открываю шкаф – и закусываю губу. Джинсы, джинсы, джинсы. Ни одной юбки. Ни одной приличной рубашки. Хорошо, мама не видит. Устроила бы лекцию. Представила её взгляд. Содрогнулась. Б-р-р.
На вешалке сиротливо висит голубое платье. Вычурно? Плевать. Главное – не опоздать. Мама же хотела? Вот я и послушная. Как всегда.
Надеваю платье, под него – чёрные кеды. Волосы не трогаю: я рыжая и кучерявая от природы. Мама говорит: проклятие. Ну и пусть. Мне нравится.
Вылетаю из подъезда, в наушниках играет попса. Слова въелись намертво: «Я тебя не люблю – ты меня любишь».
О, чёрт. Мия, заткнись.
Иду чуть ли не вприпляску. Я точно на собеседование? Не хочу. Я жить хочу, а не вот это всё.
Прохожу мимо фонтана и торможу. Кто-то смотрит. Чувствую спиной, затылком, даже желудком – он урчит. Поворачиваюсь.
Кот.
Чёрный – вестник неприятностей. И очень даже милый.
Подхожу ближе. Шрам над левым глазом. Взгляд: профессорский, с прищуром, будто он уже всё про меня понял и заскучал. И глаза. Фиолетовые. Какого чёрта они фиолетовые?
– Живи, – говорю. И иду дальше.
Мама права: я вечно лезу, куда не надо. До кота уже пристала. А он, может, Учёный, как в сказке Пушкина.