Нужной ему.
Глава 8.2. Марк
Я стою возле окна и смотрю на ночной город. Мои мысли не о заклинаниях, или этом грёбаном проклятье. Они – о Мии. О тепле её рук в самолёте, о страхе, который был клеймом на мне, как на маге. Но почему-то мне было стыдно или неловко. Наоборот, спокойно и тепло. И это было по-настоящему страшно, для человека, которого учили, что чувства ничего не значат.
Всю свою жизнь я в это верил, а теперь не знаю, во что верить. Она пришла в мою жизнь и сломала всё, что я считал нормальным. Если я знал, как защититься от магии, то, как защититься от этого – нет. Меня этому не учили.
Было тихо. Я слышал, как она дышит, как стрелка часов медленно движется, и не знал, что с этим делать. С жизнью. С магией. С ней.
Сажусь за стол и беру потрёпанный том без названия и с голыми страницами. Кладу ладонь, и книга мне открывается. Буквы светятся, прыгают, потом встают на свои места, как и в прошлый раз.
Читаю. Ищу хоть что-то, за что можно зацепиться. Хоть малейший намёк на тёмную магию. В моей голове уже хранилось более тысячи новых заклинаний, но ни слова о тёмных. Такое чувство, что, когда писали эти книги, их просто не существовало.
Но тёмная магия, такая же древняя, как и светлая. Почему о ней никто не писал? Опасно. О таком опасно писать. Чёрт.
Спиной чувствую взгляд. Проснулась? Оборачиваюсь и вижу, что она сидит на кровати. Глаза закрыты, а вокруг неё всё светится. Подхожу ближе и сажусь на край. Касаюсь лба, и на моей руке остаётся ожог. Дело плохо.
– Мия, проснись.
Снова её касаюсь. Кажется, привык уже к этой боли.
– Мия, проснись.
Трогаю её за руку, она не реагирует. Глаза все ещё закрыты, только губы шевелятся. Бормочет что-то невнятное.
– Фи…рус.
– Кто такой Фирус?
– Фирус ... мой отец, – говорит медленно, слова тянет.
– Отец?
Вспоминаю квартиру в Ланэте. Голос матери. Отца я не слышал – она о нём никогда не говорила. Почему вспоминает его сейчас, когда её лихорадит? Связь с тёмной магией – иначе быть не может.
– Он мёртв.
Мёртв?
Смотрю на неё и понимаю, что я ничего о ней не знаю. Ни кто её родители, ни кто она сама. Но сейчас рядом с ней схожу с ума, лишь от одной мысли, что она может не пережить эту ночь.
Наверное, это кошачья шкура. С ней я теряю всё, включая разум.
– Ты скучаешь по нему?
– Я обязана ему жизнью.
Говорит, как робот. Такое чувство, что это вообще не она говорит. Тёмная её часть?
Если бы отец знал, с кем я связался. Если бы только знал.
– Почему ты обязана ему жизнью?
– Во мне его сила.
Фирус и есть тот старик из сна? Всё сложилось. Он умер, потому что отдал ей силу. Тёмная или светлая магия – законы одинаковы. Я это узнал, но легче не стало. А она сама об этом знает? Знает, кто такой Фирус, и что с ней случилось в детстве?
Нет. Этого не может быть. Бред. Абсурд какой-то. У тёмных нет души. Это известно всем, даже детям. Но если это и правда так, то почему в ней сила тёмного мага?
Или за тысячелетие мир поменялся? Вся гниль теперь у белых, а тёмные – благодетели.
Я пытаюсь использовать свою силу. Но в этот раз я не просто ничего не могу сделать, а получаю ответ. Негативный. Моя ладонь сожжена до мяса, и я едва не ору. Закусываю губу и чувствую вкус крови на языке. Рука трясётся, не могу её контролировать.
Она затихает. Садится ровнее, потом медленно ложится на подушку. Свет ауры меняется с оранжевого на жёлтый. А я, чёрт возьми, даже не знаю, хорошо это или плохо. Проверять больше не хочу. Надеюсь, что хорошо. Надежда тоже иногда спасает.
Всю ночь я сидел и смотрел на неё. Раз в пятнадцать минут менял влажные полотенца. Они нагревались почти сразу.
Не помню, чтобы у белых магов было такое посвящение. Да, у нас сила открывается гораздо раньше – лет в десять. В день рождения сила приходит к тебе, и всё. Никаких пыток огнём. Никаких угроз жизни.
Её температура тела слишком высока – она может не выдержать. Если нельзя воздействовать напрямую, тогда …лёд.
Я закрываю глаза. Не молюсь – просто выдыхаю и убираю всё лишнее. Её жар, свою боль, усталость. Остаётся только холодная, чистая воля.
Магия приходит не из пальцев – из груди. Я не прошу, не шепчу. Я беру то, что моё.
Ледяные шарики вырастают в воздухе у моей ладони. Холодные, почти прозрачные. Я не чувствую их температуры – только тяжесть.
Обкладываю её тело по всему контуру. Шарики тают почти сразу. Снова беру. Кладу. Тают. Беру. Снова и снова, пока не начинаю делать это на автомате, пока мысли не отключаются, остаётся только действие.