Ланселот, или рыцарь телеги

И это требует отваги.
Подумайте о вашем благе,
Иначе вас они убьют
И непременно разорвут
Все члены тела на куски,
Не пощадят вас их клыки.
Себя должны вы пожалеть
И с нами оставаться впредь.
Вы будете виновны, коли
Здесь предадитесь доброй волей
Ужасной смерти неизбежной».
Тот улыбнулся безмятежно:
«Сеньоры, вас благодарю,
Тревогу ту, что в вас я зрю,
Вам дружба с верностью внушили,
Я знаю: вы б не погрешили,
Мне не желали бы беды.
Надежда с верою тверды –
Господь хранит меня всегда.
Мне мост не страшен и вода,
Как и весь край суровый, лютый.
Рискнуть готов я сей минутой
И чрез пучину эту ринусь.
Скорей умру, чем вспять я двинусь!»
Те слова молвить не могли,
Вздохнув, слёзами изошли,
Как и один, так и второй.
Мост пересечь решил герой
Как можно проще. И нежданно
Повёл себя он очень странно,
Сняв облаченье с рук и ног.
Иначе бы пройти не мог,
Будь, как обычно, оснащён.
Тогда бы удержался он
На том мече острей косы
С руками голыми, босым,
Освобождённым от всего,
Что бы стеснить могло его,
То бишь раздеться не преминув.
И башмаки, и шоссы скинув,
Он вовсе не боялся мук
От всех порезов ног и рук
И предпочёл бы истерзаться,
Чем пасть с моста и оказаться
Поверженным в пучину ту.
С великой болью по мосту
Он шёл вперед, при этом раня
Ступни и голени, и длани.
Вела Любовь и направляла,
Его страданья умаляла.
Он сладость обретал в мученьях,
Полз на руках и на коленях
И встал на берег наконец.
Притом не забывал храбрец
О львах, которых видел вроде
Перед мостом при переходе.
Но посмотрев по сторонам,
Ни ящерки не встретил там,
Ни хищника, что в ужас бросит.
К лицу свою ладонь подносит
И, вглядываясь в перстень свой,
Он львов не видит той порой,
А ведь считал, что видел львов.
Так понял он: всё это ков,
Поскольку ни души кругом.
Те два на берегу другом
Тотчас пришли в восторг, конечно,
Узрев, что тот прошёл успешно,
Им раны зреть не довелось.
Подумал рыцарь: обошлось,
Раз эти раны не глубоки.
Остановил он кровотоки
Своей рубашкою льняной.
И видит башню пред собой.
Внушительней строений он
Ещё не видел испокон,
Чтоб впечатляло так оно.
Стоял, опершись об окно,
Нерослый Бадмагю-правитель.
Добра и чести был ревнитель
Сей государь благочестивый,
Вершил деянья справедливо
В любых условиях сеньор.
А сын отцу наперекор
Всё время действовал упрямо.
Любил нечестье, скажем прямо,
И не отверг бы ни за что
Возможность сподличать, а то
И на измену бы польстился.
Он близ отца облокотился.
Отец и сын внизу узрели,
Как вдоль потока еле-еле
Шёл рыцарь, изнывал от ран.
Тут побледнел Мелеаган,
Предавшись ярости и гневу,
Теперь он понял: королеву
Отнять собрались у него.
Он не боялся никого,
Пусть даже самых сильных, славных;
Он в доблести не знал бы равных,
Не будь злодеем, подлецом.
А сердце каменное в нём
И милосердья ни на йоту.
Что в короле родит заботу,
То в сыне разжигает гнев.
Король, воителя узрев,
Отлично понял, что непрост
Сей рыцарь, одолевший мост.
На это бы не мог решиться
Тот, в ком и дремлет и гнездится
Та Трусость, что позор накличет
Скорей, чем Доблесть возвеличит.
И значит, Доблесть тем не мене
Слабее Трусости и Лени,
Ведь проще худа натворить,
Чем благо людям подарить.
Я б толковал об этом дольше,
Но не хотел бы медлить больше,
Не это на уме сейчас.
Я продолжаю свой рассказ,
И каждый выслушать изволь,
Как сына порицал король.
Сказал он: «Мы случайно, да,
Вдвоём с тобой пришли сюда
И у окна здесь очутились,
Но мы душой обогатились,
Увидев подвиг несравненный,
Достойный почестей, бесценный,
Такой, что в толк не взять уму.
Скажи, дивишься ли тому,
Кто совершил сей подвиг истый?
С ним поскорее примирись ты
И королеву возврати.
Сразившись с ним, не обрести,
А потерять всё можно, знай.
Дань куртуазности воздай,
Вели: пусть королева выйдет,