Жозефина пожала плечами.
— У некоторых я все же брала картины. Совсем редко. У месье Ренуара, например. В его работах столько света! В чулане лежат три эскиза, он писал их с меня. Помнишь?
Алекс кивнул как можно более убедительно.
— Конечно.
— Мне они нравятся, но все равно из того, что мы с тобой привезли из Парижа, больше всего я люблю твою акварель, — сказала Жозефина, подняв голову и глядя куда-то вверх. — Это я попросила тебя нарисовать нас вместе, помнишь? Ты сначала не соглашался. Говорил, что недостаточно хорош, чтобы рисовать себя рядом со мной. Глупый!
Она снова поцеловала его в плечо. Тело Алекса отозвалось на поцелуй теплой волной. Он не представлял, что любовь бывает такой. Какой именно, объяснить он не мог, только чувствовал, что ничего подобного в его жизни не было.
Жозефина продолжала разглядывать акварель над изголовьем кровати. Алекс тоже запрокинул голову. Работа была ему хорошо знакома — она висела в гостиной. Проводя экскурсию по дому для вновь прибывших гостей, его отец подводил их к акварели со словами: «Неизвестный художник, конец девятнадцатого века. Хороша? Я в нее влюбился с первого взгляда». После этого следовал юмористический рассказ об антикваре, у которого Никита купил гравюры и рисунки, украшавшие стены дома, а также огромный резной буфет.
«Все-таки это сон», — уныло подумал Алекс. Предмет из реальной жизни его отрезвил. «А чего ты ожидал? Что еще это могло быть?»
От неудобной позы или почему-то еще снова начался кашель. Жозефина смотрела с сочувствием. Алекс прижал ко рту полотняный платок.
— Жозефина, — задыхаясь, прошептал он. — Если меня не станет… продай перстень… что я подарил на свадьбу… тебе понадобятся деньги… для малыша…
О каком перстне он говорил, и откуда взялись мысли о смерти, Алекс представления не имел. Зато Жозефина прекрасно знала, что он имел в виду.
— Не говори так! — Она всхлипнула. — Мы сберегли перстень даже во время войны, когда голодали! Я ни за что его не продам! Ты поправишься! Скоро лето, доктор говорит, что тебе станет лучше!
На платке, который он сжимал в кулаке, алело пятно крови. Очередной приступ заставил его закрыть глаза. Последнее что он слышал, был тихий плач Жозефины.
Алекс проснулся от холода. За открытыми настежь круглыми окнами шумел дождь, который в этих местах часто проливался под утро. Алекс натянул на себя одеяло. Видения мелькали в голове, не давая заснуть. Больше всего он опасался забыть имя художника.
«Николай Воронецкий. Николай Воронецкий, — повторил он несколько раз. — Нет, потом точно не вспомню».
Он нашарил на полу телефон. Щурясь от света экрана, записал имя в заметках, и после этого вновь отключился.
ВТОРОЙ ДЕНЬ
Шарлиз!
О ней была первая мысль.
В шортах, с телефоном и чистой футболкой в руках Алекс выскочил из комнаты. Дверь напротив была открыта, кровать аккуратно застелена.
«Неужели уехала?!» — екнуло сердце.
Снизу послышался голос Эдварда, ему вторил девичий смех.
«Она здесь!»
Перескакивая через ступеньку, Алекс помчался на кухню.
— Доброе утро! — приветствовал его Эдвард. — Мы с Чарли ждем тебя! Рискованно оставлять такую красивую юную леди наедине с другим мужчиной, она может изменить свой выбор!
Довольный старик подмигнул Шарлотте и заметил, видимо, чтобы успокоить Алекса:
— Шутка!
— Доброе утро, — ответил Алекс, пытаясь оценить обстановку.
Шарлотта сидела за столом с чашкой кофе в руках. На лице не было и тени вчерашней злости, лишь утреннее умиротворение и полная гармония с внешним миром.
— Бонжур!
— Бонжур, Шарлиз! — облегченно выдохнул Алекс.
— Давайте скорее завтракать! — воскликнул Дед, намазывая маслом подсушенный тост. — Сегодня суббота, на площади давно работает рынок. Я собираюсь пойти за покупками, вы со мной?
Все еще опасаясь подвоха, Алекс осторожно спросил:
— Эдвард предлагает вместе пойти на рынок. Пойдем?
Шарлотта благосклонно кивнула.
День начинался неплохо.
За завтраком Алекс так и эдак прикидывал в уме подходы к вопросу о Каркассоне. Он не мог отменить поездку из-за внезапного каприза Шарлотты. Что с этим делать, он понятия не имел, но откладывать решение в долгий ящик не собирался.