Хмельницкий посмотрел на Кхама. Партизанский вожак внимательно слушал перевод и коротко кивал. Лаосец шагнул к карте и провел узким, мозолистым пальцем извилистую линию по ущельям.
— Кхам говорить… место называется «Лонг-Тиенг Два», — перевел Нгуен. — Глубоко в скалах. Охрана злой. Собаки, пулеметы, мины. Туда идти долго. Три дня через болото.
— Три дня — это пыль для матроса, — Семен хлопнул по камню. — Главное — знаем куда бить. Враг занят грызней с Сайгоном, они удара в спину не ждут. Подготовимся и…
— Товарищ старший лейтенант! Тормози машину! — неожиданно вклинился прапорщик Пилюля. Санинструктор решительно втиснулся между здоровяками, уперев руки в бока. — Я дико извиняюсь, но вы мне личный состав в загнанных лошадей превратили!
Эскулап обвел суровым взглядом грязные, изможденные лица бойцов.
— Они за двое суток намотали полсотни верст по джунглям, сожгли конвой, развалили базу! Вон, у местных глаза ввалились, да и наши на соплях держатся. Я, как санинструктор, объявляю карантин! Сутки отсыпного, иначе я за их моторы не ручаюсь. И пусть только кто-то попробует возразить!
Кабыздох уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать тираду о неисчерпаемых резервах штурмового духа, но наткнулся на тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд доктора. С Пилюлей в медицинских вопросах не спорили — клистир с ромашкой был не байкой, а суровым дисциплинарным аргументом.
Семен усмехнулся, признавая правоту прапорщика.
— Принимается, Иннокентий Петрович. Никто сегодня никуда не бежит. Сутки на жесткое восстановление.
Инструктор посмотрел на свою команду.
— Слушай боевой приказ. Отдыхать, жрать от пуза, пидорасить стволы до блеска. Пилюля — выдать всем пайковые витамины, осмотреть ноги, чтоб ни одной потертости. Арнольд, проверь остатки пластида и запалы, бахать будем по-взрослому. Шуруп — с рации не слезать, фиксируй каждый чих янки в эфире.
— Есть! — слаженно рявкнула десантура.
Кхам и его партизаны, уловив по интонации, что на сегодня война отменяется, с облегчением выдохнули и побросали на траву трофейные М16. Азиаты тут же принялись разводить костер для ужина. Впервые за годы партизанщины они чувствовали себя не дичью, а настоящими, грозными охотниками.
Спустя час над стоянкой поплыл густой запах разогреваемой тушенки. Иван Михайлович и Ян Генрихович, умытые и переодетые в сухие тельники, сидели возле огня, священнодействуя над пузатой американской флягой с «шилом».
— За пролетарскую удачу, — философски прогудел обрусевший немец, принимая из рук пулеметчика мятую кружку. — И чтоб буржуям икалось. Энгельс учил, что материя первична. А когда первичная материя вражеской базы красиво разлетается на атомы — это еще и для души полезно!
— Ты, Яник, спирт не заговаривай, — добродушно осадил его здоровяк, опрокидывая свою дозу. Пскович крякнул и занюхал сухарем. — Нам еще этот наркоманский завод на молекулы разбирать. Завтра попотеем.
Нестор Шульга сидел поодаль, в густой тени баньяна. Снайпер аккуратно, медитативными движениями протирал оптику СВД чистой ветошью. На его обветренных губах блуждала легкая полуулыбка.
— «Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь», — вполголоса процитировал крестоносец, не отрывая взгляда от оружия.
Опиумные лаборатории ЦРУ были именно таким гнилым, отравленным деревом. И советский спецназ уже вовсю точил топоры, чтобы срубить его под самый корень.
Сутки отдыха пролетели как один миг. База отсыпалась, отъедалась американскими пайками и оттирала оружие. Прапорщик Пилюля, вооруженный банкой мази и непоколебимым авторитетом, лично осмотрел ноги каждого бойца, включая лаосцев, щедро раздавая подзатыльники за малейшие признаки несоблюдения гигиены.
Утром второго дня отряд был готов к броску. Лица посуровели, взгляды стали цепкими, движения — скупыми и выверенными.
Хмельницкий развернул карту на плоском камне.
— Маршрут тяжелый, славяне. Три дня через болота и предгорья, — командир провел пальцем по изогнутой линии. — Кхам поведет. Идем тихо. В эфир не выходим. Шуруп, остаешься на хозяйстве. Приглядывай за ранеными и слушай 사이гон.
— Сделаем, шеф, — козырнул радист, поправляя наушники.
В путь тронулись на рассвете. Воздух джунглей еще не успел раскалиться, но влажность уже была стопроцентной.
Лаосцы шли впереди, задавая темп. Кхам рубил мачете свисающие лианы, его бойцы след в след шли за командиром. Десантура замыкала колонну.
Первый день марша дался тяжело. Болота выматывали. Приходилось идти по пояс в вонючей, гниющей жиже, постоянно вытаскивая друг друга из топей. Мошкара жрала нещадно, не обращая внимания на американские репелленты.