В противоположном углу Арнольд Арчибальдович Смолянинов священнодействовал над своим смертоносным арсеналом. Аристократ расстелил на плоском камне чистую плащ-палатку и с грацией ювелира раскладывал на ней матово-белые бруски пластида С-4.
— Сорок два килограмма концентрированного американского налогоплательщика, — удовлетворенно мурлыкал сапер, пересчитывая заряды. — Плюс детонаторы замедленного действия, радиовзрыватели и моток детонирующего шнура. Заметьте, господа, мы идем взрывать их же базу их же взрывчаткой. В этом есть определенная поэзия высшего порядка. Ирония судьбы, завернутая в пластиковую оболочку.
— Ты, Арнольд, главное, эту иронию по дороге не растряси, — прогудел Ян Генрихович, укладывая в свой необъятный ранец последние реактивные выстрелы для РПГ. — А то споткнешься о корень, и от нашей доблестной компании останется только кратер в лаосской грязи и красивая строчка в засекреченных некрологах.
Штурмовик проверил ход помпы своего трофейного дробовика, удовлетворенно кивнул и добавил:
— Как утверждал старик Шопенгауэр: «Всякая жизнь есть страдание». Но сегодня мы щедро поделимся этим страданием с буржуазными эксплуататорами. Лично я планирую стать для них непреодолимым кризисом перепроизводства… картечи в их организмах.
Ритмичный, гипнотический звук нарушил философские излияния обрусевшего немца.
Вжих… Вжих… Вжих…
Иван Михайлович Скобарь сидел на перевернутом ящике, широко расставив могучие ноги. На коленях пулеметчика покоился увесистый оселок, по которому он плавными, выверенными движениями водил лезвием малой пехотной лопатки. Старая добрая советская МПЛ-50, с потертым деревянным черенком, блестела в полумраке как серебряный полумесяц.
— Вот скажи мне, Ян, — басовито заговорил псковский Илья Муромец, не отрываясь от своего занятия. С лезвия снялась тончайшая металлическая стружка. — Зачем заморские спецы такие длинные тесаки таскают? Это ж неудобно. В тесноте не размахнешься, за ветки цепляется.
— Понты, Иван Михайлович. Исключительно капиталистические понты, — охотно отозвался Кабыздох, затягивая шнуровку на тяжелых ботинках. — Хотят казаться страшными пиратами.
— Во-во. А лопатка — это вещь универсальная. Оружие пролетариата, — Скобарь провел большим пальцем по заточенной кромке, удовлетворенно хмыкнув. — Ей и окопчик отрыть можно, и консерву вскрыть, и, ежели вражина в ближнем бою попадется, аргумент выходит железобетонный. Три заточенные грани. Рубит, колет, режет. Ни один хваленый рейнджер со своим ножичком против саперной лопатки не выстоит. Главное — вложить в удар всю пролетарскую ненависть.
— Истинно так, брат Иван. Ибо сказано: перекуют мечи свои на орала, — донесся из темноты тихий, но пробирающий до костей голос Нестора Шульги. — Но пока время жатвы не пришло, наши орала будут разить грешников почище любого меча.
Снайпер поднялся со своего места. Его СВД была вычищена так, что вороненая сталь казалась бархатной. Крестоносец снял каску, обнажив коротко стриженную голову, и опустился на колени прямо на каменный пол.
Разговоры в пещере мгновенно стихли. Даже желчный прапорщик Пилюля, колдовавший над перевязками раненых в дальнем конце грота, замер, уважительно склонив голову. Десантура знала: если Шульга начал молиться вслух, значит, впереди их ждет самая страшная мясорубка из всех возможных.
Нестор сомкнул ладони на груди. Тусклый красный свет выхватывал из полумрака глубокие шрамы на его лице.
— Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани, — мерно, словно читая древнее заклинание, произнес снайпер слова сто сорок третьего псалма. — Милость моя и ограждение мое, прибежище мое и Избавитель мой, щит мой… Господи! Приклони небеса Твои и сойди; коснись гор, и воздымятся. Блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их…
Голос Шульги не дрожал, в нем не было ни страха, ни фанатичного безумия. Только спокойная, ледяная уверенность человека, который добровольно взял на себя тяжесть чужих грехов и готов нести ее до самого конца.
Семён опустил голову. Он никогда не был особо верующим человеком, но сейчас эти древние, пропитанные кровью и пеплом тысячелетий слова ложились на душу удивительно ровно. Они превращали их суицидальный бросок в священный крестовый поход.
— Избавь меня и спаси меня от руки сынов иноплеменных, которых уста говорят суетное и которых правая рука — рука лжи, — Нестор Прокопьевич истово перекрестился, затем наклонился и поцеловал холодную ствольную коробку своей винтовки. — Аминь.