Семён поднялся на ноги. Офицер окинул взглядом своих людей. Израненные, черные от копоти, оглохшие, но абсолютно непобежденные. Они совершили невозможное — вшестером уничтожили стратегическую военную базу и сорвали операцию, которая должна была похоронить партизанское движение в целом регионе.
— Отличная работа, медицина, — рязанец хлопнул Пилюлю по плечу, когда прапорщик закончил перевязку и помог Нестору сесть. — Сможешь идти, Шульга?
— Дойду, командир, — твердо кивнул снайпер, опираясь на плечо подоспевшего Кабыздоха. — Зло повержено. Теперь можно и домой.
— Домой пока рано. Но из этого квадрата уходим, — скомандовал инструктор, поправляя лямки рюкзака, в котором лежал бесценный груз секретных документов ЦРУ. — Растворяемся в джунглях, славяне. Пусть думают, что нас забрали инопланетяне. Темп средний, следы маскировать. Уходим к запасной точке, к нашим раненым.
Черные силуэты десантников один за другим скользнули в густые заросли, бесшумно ступая по мягкому мху. Лаосский лес сомкнулся за их спинами, скрывая любые следы, оставляя заокеанским аналитикам из Лэнгли лишь пепел, позор и леденящий душу страх перед русским спецназом.
Рассвет над Индокитаем занимался неохотно. Солнце с трудом пробивало густую, маслянистую пелену черного дыма, затянувшую полнеба над долиной. Джунгли, пережившие ночью локальный апокалипсис, постепенно приходили в себя. Снова несмело застрекотали цикады, в кронах баобабов перекликнулись невидимые птицы, а утренняя роса попыталась смыть с широких листьев папоротника жирную серую копоть.
Для отряда советских диверсантов этот рассвет стал самым красивым зрелищем в жизни. Они выжили там, где законы математики и тактики не оставляли им ни единого шанса.
Запасная точка сбора находилась в глубоком карстовом разломе, надежно укрытом корнями вековых деревьев. Когда пятеро измотанных, перемазанных грязью и запекшейся кровью теней беззвучно соскользнули на дно оврага, их уже ждали.
Капитан Нгуен, дежуривший у входа в пещеру с трофейной винтовкой наперевес, при виде русских солдат замер, словно пораженный молнией. Вьетнамский партизан, прошедший сквозь горнило жесточайших боев, смотрел на псковскую десантуру с мистическим, почти религиозным благоговением. Азиатский офицер молча, не произнося ни слова, отложил оружие и низко, в пояс, поклонился возвратившимся богам войны.
— Принимай пополнение, союзник, — хрипло выдохнул старший лейтенант Хмельницкий, отвечая на приветствие коротким кивком.
Под каменными сводами пещеры пахло сыростью и медикаментами. На настилах из пальмовых листьев лежали ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов. При виде командира оба раненых попытались вскочить, но тут же скривились от боли.
— Отставить гимнастику! — грозно рыкнул прапорщик Пилюля, сгружая свою пухлую сумку на плоский камень. Эскулап мгновенно перешел в режим главврача полевого госпиталя. — Лежать смирно, а то живо клистир пропишу! Так, калеки, в очередь! Сначала осматриваю тяжелых, потом перевязываю царапины, потом выдаю спирт для внутреннего обеззараживания!
— Петрович, ты настоящий садист, — блаженно простонал Ян Генрихович Кабыздох, со стоном опуская свое гигантское тело на землю. Штурмовик привалился спиной к холодной стене и вытянул гудящие ноги. — Начинать нужно было с третьего пункта. Как писал великий Эрих Мария Ремарк: «Самое сильное чувство — это разочарование». Не разочаровывай меня, доктор.
— Я тебе сейчас клизму с ромашкой пропишу вместо Ремарка, философ недоделанный, — беззлобно огрызнулся медик, аккуратно разматывая повязку на боку Нестора Прокопьевича.
Снайпер перенес марш-бросок стоически. Крестоносец сидел, прикрыв глаза, и тихо шевелил губами, вознося благодарственные молитвы. Рана оказалась чистой, без воспалений, что в условиях влажных тропиков можно было считать настоящим чудом.
Иван Михайлович Скобарь тем временем с глубокой, неподдельной скорбью рассматривал свой пулемет. Ствол «Печенега» повело от запредельных температур, металл пошел радужными разводами, а газоотводная трубка намертво прикипела к ствольной коробке.
— Загнал я тебя, зверюга, — басовито, с ноткой вины пробормотал псковский богатырь, поглаживая искореженное оружие огромной ладонью. — Прости, родной. Не выдержало твое железное сердце нашей пролетарской ярости. Придется теперь у капиталистов новый аргумент отбирать. Благо, они щедрые.
Аристократ выглядел так, будто только что вернулся с утомительной, но весьма успешной светской охоты на лис.