Старший лейтенант Хмельницкий сидел скрестив ноги на прохладном камне. Тусклый свет выхватывал из темноты жесткие черты лица командира, покрытые смесью сажи, пота и оружейной смазки. Рядом, низко склонившись над разложенными ватманами, колдовал сержант Рябов. Радист хмурился, водил грязным пальцем по изобарам трофейных топографических карт и тихо бормотал себе под нос.
— Товарищ старший лейтенант, это не просто бумажки, — благоговейным шепотом произнес Шуруп, поднимая воспаленные глаза. — Это генеральный план всей их чертовой логистики. Вот здесь, красным маркером — маршруты патрулирования «Зеленых беретов». Вот эти синие квадраты — склады подскока. А сетка координат… Матерь божья, да у них тут каждый квадратный метр пристрелян! С таким добром мы можем всю их агентурную сеть вывернуть наизнанку.
Семён наклонился ближе, вглядываясь в ровные ряды английских букв и цифр. Захваченные в сейфе сожженной базы «Омега-Три» документы превзошли самые смелые ожидания. Коды доступа, радиочастоты, позывные кураторов ЦРУ, графики поставок оружия. Вся нервная система вражеской группировки лежала перед бывшим инструктором горячих точек как на ладони.
— Может, попробуем на сверхдальней связи достучаться до наших? — с надеждой спросил молодой радист, поглаживая тумблеры тяжелой американской рации. — Шифров нет, но если открытым текстом…
— Отставить эфир, Шуруп, — сухо отрезал офицер, отодвигая в сторону толстый блокнот в кожаном переплете. — Кому ты собрался сигналить? В Москву? Заруби себе на носу: местное советское командование про нас ничего не знает и знать не может. Нас для них просто не существует. Мы здесь даже не неучтенка, мы — сбой в матрице, призраки, свалившиеся янки на голову. Никакой эвакуации не будет, спасательных бортов не пришлют. Мы сами по себе.
Легкий шорох со стороны входа заставил командира мгновенно положить ладонь на рукоять штык-ножа. Но тревога оказалась ложной. Из мрака выступила худощавая фигура капитана Нгуена. Командир вьетнамских партизан двигался бесшумно, как лесной кот. Подойдя к импровизированному штабному столу, азиатский офицер присел на корточки.
В глазах Нгуена, освещенных слабым пламенем, читалось невыразимое почтение. Для этого изможденного многолетней войной человека псковская десантура, за одну ночь сровнявшая с землей неприступную крепость ЦРУ, окончательно перешла в разряд мифических божеств. Партизан приложил руку к груди, затем указал в дальний угол разлома.
— Русский командир… — старательно выговаривая непривычные слова на ломаном языке, произнес Нгуен. — Моя долг делал. Твоя солдат… живой лежать. Моя крепко охранял. Американ капиталист не прошел.
Хмельницкий достал из разгрузки трофейную флягу, сделал глоток и протянул ее вьетнамцу.
— Спасибо, союзник. Твоя помощь неоценима. Мы этого не забудем.
Нгуен скупо, но искренне улыбнулся, принял флягу обеими руками, словно величайшую драгоценность, и отступил в тень, возвращаясь на свой пост. Взаимопонимание между этими людьми строилось на языке пороха и пролитой крови.
В глубине пещеры жизнь шла своим чередом, подчиняясь железным армейским правилам. Прапорщик Пилюля, вооружившись медицинским фонариком с красным светофильтром, проводил вечерний обход. Санинструктор угрожающе нависал над ефрейтором Зиминым, который попытался приподняться на локтях.
— Куда! Лежать, я сказал! — зашипел эскулап, ловко прижимая парня обратно к настилу из пальмовых листьев. — Ты у меня еще не выписан, герой-недомерок. Швы только-только схватились. Еще одно резкое движение, и я тебе пропишу лечебное голодание и клистир из болотной воды!
— Товарищ прапорщик, да я в норме! — возмущенно зашептал Зимин, морщась от боли, но стараясь держать фасон. — Честное десантное, пустите в строй. Там пацаны воевали, базу жгли, а мы с Тарасовым тут как тыловые крысы отсиживались…
— Я сейчас кому-то покажу тыловую крысу! — Пилюля извлек из бездонной медицинской сумки устрашающего вида шприц и выразительно щелкнул по нему ногтем. — Если завтра на марше швы разойдутся, я тебя лечить не буду. Я тебя добью, чтоб казенные бинты не переводить. Тарасов! Тебя тоже касается! Оба на усиленном пайке, жевать сухари до состояния манной каши. Вопросы?
Раненые благоразумно промолчали. Спорить с Иннокентием Петровичем в вопросах медицины было опаснее, чем выходить с ножом на взбесившегося буйвола.
Чуть поодаль, прислонившись широченной спиной к сталагмиту, Ян Генрихович Кабыздох методично набивал патронташ пулевыми патронами двенадцатого калибра. Штурмовик находился в благостном, философском расположении духа.