— Годится. Термическая обработка организмов объявляется открытой, — постановил эскулап, сгружая у входа охапку странных, разлапистых веток. — Вот, держите. Дубняк с березами тут не растет, так что наломал местного папоротника вперемешку с каким-то эвкалиптом. Запах термоядерный, легкие прочищает на ура.
Первая смена шагнула в парную. Хмельницкий, Скобарь, Кабыздох и Рябов скинули грязные штаны и тяжело опустились на свежеструганые лавки. Дерево мгновенно отдало приятным, терпким ароматом смолы.
— Ну, с богом, — пробасил Иван Михайлович.
Богатырь зачерпнул из трофейного котелка воду и щедро плеснул на раскаленные валуны.
Камни недовольно зашипели. Густой, обжигающий пар мгновенно заполнил сруб, ударив по ушам и заставив бойцов инстинктивно пригнуться. Температура прыгнула до таких значений, что дышать стало тяжело, воздух обжигал ноздри.
— Маловато будет! — рявкнул Кабыздох сквозь зубы. — Давай еще, Ваня! Поддай жару, чтоб американская копоть из пор сама повыпрыгивала!
Пулеметчик плеснул еще ковшик. А затем, хитро прищурившись, достал свою заветную флягу с первым дистиллятом и капнул буквально несколько капель прямо на камни.
Парную мгновенно заволокло запахом свежеиспеченного хлеба, спирта и пряных тропических фруктов.
— Ох, хорошо пошла! — выдохнул сержант Рябов, растирая красное, распаренное лицо. Радист, самый молодой в группе, с непривычки крякал, но держался стойко.
Хмельницкий взял в руки веник из папоротника, плеснул на него кипятком для мягкости и с оттягом опустил себе на плечи. Резкие, хлесткие удары эхом заметались в тесном срубе. Командир бил себя не жалея, выколачивая из тела усталость последних суток, напряжение смертельного боя и липкий страх, который каждый из них прятал глубоко внутри.
— Ваня, бей! — заорал штурмовик, поворачиваясь к Скобарю широченной спиной. — Как буржуазию в семнадцатом! Без пощады!
Пулеметчик перехватил два эвкалиптовых веника и обрушил на товарища настоящую зеленую бурю. Листья со свистом рассекали пар, оставляя на красной коже яркие следы. Кабыздох лишь радостно ревел, заглушая шипение камней. С каждым ударом с них сходила черная сажа, смывалась кровь — чужая и своя, уходила свинцовая тяжесть марш-броска.
Снаружи, метрах в десяти от бани, стоял капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, застыв как изваяние, завороженно наблюдал за происходящим.
Из щелей странного деревянного домика валил густой пар. Оттуда доносились глухие удары, дикое шипение, утробный рык и радостные крики. Для командира, привыкшего к тихой, скрытной войне в джунглях, это зрелище ломало все шаблоны.
«Они построили камеру пыток и добровольно в нее залезли», — с мистическим ужасом думал Нгуен, прислушиваясь к хлестким звукам. — «Они варят себя заживо и бьют друг друга ветками. Эти северные люди точно не из плоти и крови. Это духи мщения, питающиеся огнем».
Когда дверь сруба с треском распахнулась, вьетнамец инстинктивно отшатнулся.
Из клубов белого пара, словно демоны из преисподней, вывалились четверо. Их кожа была пугающе красного, вареного цвета. От исполинских фигур исходил нестерпимый жар.
Не сбавляя шага, не издавая ни звука, русские диверсанты с разбегу рухнули в ледяную воду горного ручья.
Вода забурлила, принимая в себя раскаленные тела. Спустя пару секунд Хмельницкий вынырнул на поверхность. Офицер фыркнул, отбрасывая со лба мокрые волосы. Его лицо, до этого жесткое и замкнутое, сейчас светилось какой-то первобытной, звериной радостью.
— Заново родились, славяне! — рязанец ударил ладонью по воде, поднимая фонтан брызг.
— Точно так, командир! — поддержал Кабыздох, вытирая лицо широкой ладонью. Штурмовик зачерпнул ледяной воды и плеснул себе на грудь. — Никакой Шопенгауэр не опишет это чувство. Чистый восторг!
Скобарь тяжело выбрался на берег, отряхиваясь, как огромный пес. От тела пулеметчика валил густой пар. Богатырь потянулся так, что хрустнули суставы, и с удовольствием осмотрел свои чистые, лишенные копоти руки.
— Вот теперь можно и повоевать, — спокойно пророкотал десантник. — Теперь мы чистые. Грязь смыли, а ярость оставили.
Хмельницкий выбрался следом, принимая из рук подошедшего Пилюли сухую чистую тельняшку. Командир накинул ее на плечи и посмотрел на притихшие джунгли. База была отстроена, люди накормлены, раны перевязаны, а тела очищены.
В глубокой, влажной тени под нависающим скальным козырьком сержант Рябов оборудовал свой персональный командный пункт. Радист, которого в роте заслуженно прозвали Шурупом за умение ввинтиться в любую радиосеть, с упоением фанатика колдовал над трофейной американской станцией.