К воротам ограды прижали Скребнева.
— Бабы!.. Гражданки, — кричал Скребнев, отбиваясь, — не я виноват, не я! Председатель настаивал. Ключи-то у него были. Я… я не хотел, гражданки.
Но его не слушали. Они ловчились подставить ему ногу и свалить в снег. Тогда он выхватил из кобуры револьвер и дал вверх два выстрела. Бабы шарахнулись. Скребнев бросился было бежать, но навстречу ему — Прокоп.
— Ты, адиёт, жив? — широко расставил он огромные руки.
Увидев Прокопа, Скребнев повернулся к церкви и забился в угол между колокольней и выступом.
— Бейте его, бабы! — крикнул Прокоп. — За такого адиёта сто грехов прощается!
Испуганный Скребнев стоял без шапки, в волосах курился снег. Пола от пальто оторвана, барашковый воротник свис на плечо.
— Не подходите!.. Стрелять буду! — хрипел он.
Прокоп, указывая ему на баб, усмехнулся:
— Бей их, бей! Оставь детей сиротами! Бабы, вы слышите? Адиёт стрелять вас хочет. Вот стерьва!..
Это окончательно распалило баб. Осмелев, снова двинулись они на Скребнева — и вот-вот схватить бы, но выстрел снова прогремел над головами. Передние присели на снег, распустив полушубки, как клухи над цыплятами, остальные подались кто куда.
Охотник Прокоп спокойно обратился к стоявшему с ним рядом мальчишке:
— Ванюшка, сбегай за ружьем. Я его сам, как бешеную собаку, пристрелю.
Над головой Скребнева просвистел кирпич. Пролетел мимо, ударил в угол церкви, и на голову уполномоченного посыпались красные осколки.
Где-то одолевали кузнеца, но он разорвал три полушубка, со многих сдернул шали и разбросал их.
Возле церковной сторожки лохматый Кузьма, брат Алексея, схватил за грудки Никанора и, рыча на него, все хотел ударить.
— А ты ударь, Кузьма, ударь, — говорил ему Никанор.
— А что мне за это будет? — грозно спрашивал Кузьма.
— Да ничего не будет. Спасибо скажут.
Афонька, свалив с ног полдюжины баб, ускользнул из толпы и побежал к Дарье:
— Алексея треплют!
Охнув, Дарья торопливо набросила шубу и, не чувствуя ног под собой, побежала к церкви. Увидев ее, некоторые бабы злорадно закричали:
— А-а, вот и сама прибежала! Только тебя и не хватало тут.
— Где он? — смертельно бледнея, спросила Дарья.
— А вон!
Кто-то взял ее за руки и потащил к толпе.
— Зачем пришла? — злобно выкрикнул Алексей, увидев жену.
— Алеша, милый! Говорила — не ходи!
Он попытался было вывернуться, но сзади схватили и так дернули, что он упал. Бабы с визгом насели на него, некоторые прокричали:
— Мала куча!
Дарья бросилась в этот копошащийся ком людей и остервенело принялась хватать баб за полушубки, за волосы, царапала им лица и сама отчаянно визжала. Но сзади на нее набросились, оторвали от кучи и толкнули к другой невдалеке стоящей группе. Толчок настолько был силен, что Дарья не удержалась и головой врезалась в толпу баб. Те, не дав ей опомниться, оттолкнули ее обратно. Оттуда, сильно ударив в грудь, снова отбросили. Особенно старалась Юха.
Ефим Сотин, стоявший у кооператива вместе с группой мужиков, увидав, как избивают Дарью, отошел и кому-то насупленно бросил:
— Пойду отсюда.
— Знамо, иди, — посоветовали ему, боясь, что, если сам Сотин вступится в драку, добра не видать: убьет.
Он вышел из толпы, торопливо зашагал к своей избе, но, словно вспомнив что-то, завернул к углу правления. Там стояли сани. Подошел к ним, нагнулся, взял в руки оглоблю, как бы осматривая, потом так дернул ее, что сразу оборвал завертку. Вскинув оглоблю на плечо, широко взметывая толстыми ногами, двинулся на ту самую толпу, которая избивала Дарью. Сотин зарычал, быть может первый раз в жизни выругался, тяжело и неуклюже:
— Эй… убью!!!
Увидев Сотина, да еще с оглоблей, бабы замерли. Юха взвизгнула:
— Окаянщина, сам Ефим! Разбегайтесь, бабыньки, убьет!
Не сознавая того, что действительно может сшибить сразу с кого-нибудь голову, Сотин принялся размахивать оглоблей. Страшное орудие, прорезая воздух, со свистом носилось над головами. Там, где взметывалась оглобля, от одного лишь воздуха кувыркались бабы в снег. Следом за Сотиным выступали и другие колхозники на подмогу, и скоро возле Дарьи, лежавшей без движения, уже не было никого. Отступили и от Алексея. Он бросился к жене. И несколько из тех же баб, которые только что избивали Дарью, подошли, бережно взяли ее и понесли в клуб.