— По чечевице ваша бригада за вторую пятидневку дала восемьдесят пять тонн, а третья…
— Что третья? — двинулись мужики к столу.
— Что третья? — заорала Устя, ворочая большими глазами.
— Третья — семьдесят три.
Вся бригада, все до единого захлопали в ладоши, заорали, подняли свист. Законник на все помещение кричал:
— Где им до нас!
Не дожидаясь заключения полевода, мужики подошли к столу. Впереди — Законник, за ним — ералашный сын Митроха.
— Дайте слово, — поднял старик руки. — Ничуть наша бригада не отстает, а вперед идет. По гороху захромали, это — досада, но мы, граждане, в обиду себя не дадим. И как наше общество было бедняцкое, а ихнее — зажиточное, не имеем мы права отставать. И я предлагаю наверстать…
— Наверстать, — подхватил Митроха, — догнать их по ржи.
— И ни капли не уступать! — перебил отец. — По посеву озимых, по овсу, по зяби. Умны больно. Смеются над нами. А мы докажем… У нас одни комсомольцы на конной ихний трактор обгоняют. По-одметки нашей они не стоят.
— Не стоят! — покрывая голос отца, заорал Митроха.
Глядя на собрание, можно было подумать, что вот выбегут сейчас эти люди на улицу, выхватят из заборов колья и пойдут громить третью бригаду.
Взяв слово, Бурдин принялся разъяснять, что соревнование не означает только перегнать друг друга в работе.
— Соревнование, — говорил Бурдин, — социалистический вид работы. И не радоваться, что кто-то отстал от вас, а помочь надо, указать, посоветовать…
Бурдина прервал Законник. Отчаянно махнув рукой, он заключил:
— Поросята они, поросята и есть.
И все дружно забили в ладоши.
Слово опять дали Сотину. Он говорил о плане работ третьей пятидневки. Слушали его напряженно.
— Граждане групповоды и колхозники, на завтра у вас наряды есть. К пяти утра — кто рожь молотить, кто горох, кто — на мак. Завтра, ежели какой не выйдет вовремя, писать ему прогул. И завтра вы, надеюсь, дадите еще больше, чем даст третья. Ну, до завтра, граждане колхозники…
— До завтра, — гулко ответила полеводу первая, бывшего бедняцкого общества, бригада.
Погон
Несмотря на усталость, Петька не мог уснуть. Нынешний день они конной молотилкой перегнали молотилку на тракторе на две тонны. Это — радость. И вторая: вечером, проведав Наташку, он узнал, что рука у нее подживает. Мать Петькина тоже, видимо, изменила свое отношение к Наташке. Шутя, иногда заговаривала о ней и намекала, что, раз рука у нее повреждена, можно дать работу подходящую.
— Пусть будет няней в яслях.
Петька лежал в мазанке, а на улице шумели не знавшие устали и угомона девки с ребятами. Засыпая, услышал никогда не слышанную им частушку:
Снилась ему Наташка. То бегали они с ней по лесу, то купались в реке, то ходили по улице обнявшись, а Карпунька Лобачев стоял возле колодца и стучал по срубу палкой. Вот идут с поля, проводили Ефимку в Красную Армию. Навстречу свадебный поезд. Подъехал поезд, и дядя Яков кричит:
— Где же вы пропали, садитесь!
И помчались в село. Там усадили их за широкий стол в Устиновой избе. Гостей много, играет гармонь, пляшут бабы, девки. Даже Алексей с Бурдиным пляшут в обнимку.
Кто-то стучит в окно. Сначала тихо, затем громче.
— Это Карпунька, — испуганно шепчет Наташка.
— Что ему надо? — пугается Петька. — Ведь он женат на Варюхе.
— Иди открой.
— Зачем?
— Пойду к нему. А то палкой изобьет.
Стук громче, но только не в окно. И окна-то нет. И уже не Наташкин голос, а чей-то чужой:
— Открывай!
— Кто? — проснулся Петька.
— Я, я, — послышался знакомый теперь голос.
Петька отодвинул засов. Вошел дядя Яков.
— Спишь ты здорово.
— Да, крепко, — согласился Петька. — Наверное, проспал.
— Можно сказать и так. Ты знаешь, зачем я к тебе? Или вы так далеко спрятали погон от машины, или его кто-то украл.
— Будет зря?! — принялся Петька одеваться.
— Егор все клади обыскал. У вас кто вечером убирал его?
Петька вспомнил, что вчера, уезжая с последней подводой ржи, он никому не сказал о погоне.
Не завтракавши, бегом направился на ток. Там уже запрягали лошадей в привода, но на маховом колесе погона не было. Все уставились на Петьку.
— Где погон? — спросил его дядя Егор.
— Черт его знает, — растерялся Петька.
— Ведь ты групповод.