Федор, сосед Абыса, который вынимал труп из печки, крикнул Митеньке:
— Почему ты не посоветовал везти Абыса на вскрытие?
— Будет зря-то.
— Вот те раз. Да Устя может подтвердить. Устя, ты тут?
— Вот я, — отозвалась вдова.
— Ну-ка, подтверди.
— Ты что же это, — набросилась Устя на Митеньку, — отказываешься? Свидетелей была полна изба. Так при всех и сказал: «Ну, отвезете, изрежут там на куски, а толк какой?»
— Говорил так? — спросил Алексей.
— Память у меня слабая, — потер Митенька лоб.
В зале засмеялись. Кто-то безнадежно выкрикнул:
— Эх, дядя Митя, ты уж сыпь, как Юха с Минодорой.
— Про крыс тоже не забудь.
— Да, про крыс, — спохватился Митенька. — Верно, дал мне Авдей мышьяк, и заплатил я за него четыре с полтиной наличными. Заплатил я тебе, Авдей Федорович, аль нет?
— Заплатил, — подтвердил Авдей.
— Мышьяк ты к себе отнес или Лобачеву отдал? — спросил Алексей.
— Пущай он сам расскажет. Я вскорости ушёл. Мое дело тут сторона. Меня зазря суд в то время трепал.
Алексей обратился к Лобачеву:
— Скажи, Семен Максимович, давал тебе Дмитрий мышьяк?
— А то разь нет? — быстро ответил Лобачев и, сняв картуз, отер лысину.
— Теперь расскажи, старик, как вы склад кооператива жгли.
— Лучше я сам расскажу, — решился Митенька, — а то опять наговорят на меня. Юха тут наболтала много, а я человек правдивый и прямо заявляю, в этом деле нет моего участия. Склад сжег Абыс. Было это дело осенью, ночью. На плотину отправились Карпунька с Хромым, к складу пошел Абыс.
— Сам Абыс решился или кто его научил?
— Как бедняку не было Абысу резону вред власти приносить! Но пьянство — это абсолют.
— То есть как — пьянство абсолют? — не понял Алексей.
— У Абыса внутри червяк сидел.
Снова поднялся шум и злой смех. Но Митеньке было не до того. Облизывая сухие губы, он выкрикнул:
— Червяк вас рассмешил? Мозгов у вас не хватает. Алкоголь — вот червяк. И напитка он требовал, а денег Абысу где взять? И давал ему деньги вон… — неожиданно указал на растерявшегося Лобачева.
— Ты что все на меня да на меня сваливаешь, черт? А сам через мои руки сколько передал? — озлобился и Лобачев.
— Успокойся, старик, — заметил Алексей, — ты свое тоже скажешь.
— А если твоя сноха наплела три короба, я молчать буду? — прищурился Митенька. — Вы сговорились, чтобы конец положить и все на меня свалить. У кого Абыс брал бурав провернуть дырку в стене кооператива? В чьем керосине мочил паклю? Сам ты где был в то время? Головой качаешь. Скажи, Минодора, где Лобачев стоял?
— Покойник говорил — на крыльце будто.
— Митрий, в крыльце стоять запрету никому нет, а буравом орудовал ты.
— Адиёты! — вдруг закричал Прокоп. — Душевно сознавайтесь, а то я начну.
Неожиданному выкрику Прокопа зааплодировали. Знали, он человек молчаливый, а тут вдруг сам вызывается. Не дожидаясь, когда ему дадут слово, он подошел к Митеньке, отвел его к скамейке и усадил.
— Отдыхай, адиёт, моя очередь. Можно мне по чистоте сердца?
— Говори, как хочешь, — разрешил Алексей.
Прокоп мрачно посмотрел в зал. Черная борода его казалась гуще. Потом снял шапку, которую носил зимой и летом, положил ее на стол и ударил кулаком себя в грудь.
— Как перед истинным богом, темная моя душа и великий на ней грех. Простите, Христа ради, — совершенно неожиданно стал он на колени. — Как в древние времена всенародно преступники каялись, и я открываю вам сердце.
— Встань, Прокоп, — смутился Алексей.
— Нет! Буду стоять на коленях и глядеть народу в глаза. Мучает меня грех, и места в природе не найду. Каждый кустик и травка глядят на меня и качают головами. Издетства люблю я природу, и думы мои никому неведомы. Диву давался, какой же господь бог мудрец, но теперь начинаю и тут терзаться искушением.
Алексей не просил больше Прокопа, чтобы он встал, и не нарушал его витиеватую речь. Намолчался, видимо, человек, и вот пришло ему время говорить.
— Хожу по лесам, как охотник, и наблюдаю за природой. И заметил мой глаз, как все в ней подобно устроено. Зверь-волк ходит в одиночку, питается слабыми, коих силой одолеет. Птица-ворон дружит с волком, и, ежели полетит, вслед ей смотрит волк и тоже бежит. Знает — летит ворон на падаль. И оба питаются, и ссоры нет. Хороша трава в степи, а почему стоит среди нее колючий татарник? Скотина боится к нему подойти, птичка не садится, только шмель-насекомое сосет цветок. Дубы, осины, березки. Все тянется к солнышку, и все норовят заглушить под собой маленьких. Большие нелады в природе. А люди каковы?