— Ишь, разбежалась. Недорослей никто не звал, тебя в том числе. Уж я спрашивала.
От этакой безумной несправедливости у Нелли сперло дыханье.
— Где отец Модест? — еле выговорила она.
— Не поможет. Он и сказал мне, чтоб ты-де губу не раскатывала. Порядки тут строгие.
— Мы ж его и поймали!
— Поймала-то, положим, княжна Арина, так она там. Она ж взрослая уже по правде.
— Ну так она нам и расскажет. — Нелли чуть успокоилась, однако обида не ушла. — Парашку ты не видала?
— В тайге опять, ей теперь вовсе ни до чего дела нету.
— Так там же не растет ничего.
— Говорит, начинает, — Катя передернула плечом.
— Пойдем хоть, глянем, что да как, — Нелли вздохнула.
Единственной любопытною переменой оказалось то, что взрослые мужчины сняты были с караула, вместо них дозор несли сверстники девочек.
— Видала? — продолжала негодовать Катя. — Сторожить так можно, а на совет нельзя.
Ноги сами привели девочек на крошечную площадь меж вифлиофикою и храмом.
— А я вчера ойротам помогала табун гнать, — Катя мечтательно улыбнулась. — Ох, хорошо! Лошадей много, мчатся тесно, словно река здешняя. Гривы по ветру плещут, ровно волны. Кажется, все на своем пути снесет, закружит, умчит! А копыта стучат, словно камни. Только одно — водную реку своей воле не подчинишь, а табун направишь куда захочешь, коли ловок да смел! Эх, мне б еще Роха сюда!
— Можно подумать, я по Нарду не соскучилась, — ответила было Нелли, да сама себя оборвала: стукнула тяжелая низкая дверь вифлиофики. По очереди вышли трое: два стражника и Сирин между ними. Руки пленного были стянуты за спиною веревкой.
Вид нещасного казался жалок. Серая бледность покрывала его чело и ланиты, красивый маленький рот кривился, словно у дитяти, готового заплакать. Шел он, словно не видя перед собою дороги, и дважды оступался.
— Эк его разобрало, — усмехнулась Катя. — Завершили они, что ль, свое толковище?
Больше, однако, наружу никто не выходил. Стражи повлекли пленника в противуположную от подруг сторону, но прежде чем шагнуть в узкий переулочек, тот зачем-то обернулся через плечо. Взгляд Сирина встретился со взглядом Нелли и неожиданно ожил, словно тот пробудился ото сна. Глаза его, полные печали, не имели просящего выраженья, какое обыкновенно бывает у людей, коим остается лишь уповать на чужое милосердие. Напротив того, он глядел сурово.
— Как с ним поступят? — негромко спросила Нелли. — Арина сказывала, что не убьют.
— Продадут в рабство монголам, — осведомленно ответила Катя. — Оттуда возврату нет. Дикие они, монголы-то, ужас. Не моются никогда, а одежу носят, покуда на теле не истлеет. Нужных мест у них нету, пакостят где приспичит, даже на людях. К шатрам их пешком не пройдешь, так загажено вокруг. И родственной приязни промеж собою вовсе не знают. Всякому человеку ничего так не свято, как мать с отцом. У монголов же другое. Как кто в семье в дряхлость вошел, везут его в овражище особый, Золотой Люлькою прозывается. Там старика и оставят, только еды-питья на первое время дадут немного. Вся овражина костьми человечьими устелена. И живут в той Люльке особые стаи собак, что человечиной кормятся. Так они, монголы-то, тех собак за священных почитают, надевают им ошейники с красными шелковыми лоскутьями. Так-то вот.
— Неужто там все-все так делают? — Нелли поежилась. — Со всей страны в один овраг свозят?
Только сейчас Нелли заметила, что они уж перешли площадь и следуют за Сириным и его стражами, чьи спины маячили в другом конце переулка.
— Не знаю, мне так местные сказывали. Может, не везде такое, а может, и яруг не один. Все одно радости мало у монголов жить. Скот пасти станет небось.
— Нельзя человека отдавать в руки диким! — возмутилась Нелли.
— Не отдавать, а продавать, — поправила Катя. — Коли дикий деньги заплатил, так нипочем от него не сбежишь.
— Уж лучше убить.
— Может, и лучше, только здешние убивать не любят очень.
— Нельзя так поступать! Гадко это!
Нелли заметила, как идущие впереди свернули налево.
— Здесь не в бирюльки играют. — Вид Кати был на редкость рассудителен и благоразумен. — Что ж, через него всему Воинству гибнуть?
— Катька, а коли вдруг он не виноват?
— Ну, скажешь. А зачем он на змеюке летел? А из Омска для чего мчал сломя голову? И кто ж там тогда душегубствовал, коли не он?
Что говорить, доводы были основательны. Миновав проулок, подруги повернули налево и вновь увидели три спины.
— Так о чем ты говорить-то с ним хочешь?
— С кем? — Нелли вздрогнула.
— С кем, с кем? — передразнила Катя. — С убивцем.
— С чего ты взяла? — Нелли приостановилась. Вдалеке видно было, как трое остановились перед зданьем, противу бережливого здешнего строительства низким и воздвигнутым наособицу. Вроде бы даже и без окон. — Зачем это мне с ним говорить?
— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Только чего ж мы за ними тащимся, ровно нитка за иголкой? Хочешь ты знать, где его держат. Уж узнала. Вишь, запирают на засов снаружи. А то, может, доброе дело сделать — самим зарезать, чтоб у монголов не мучился? — Катя расхохоталась.
— Вот уж умная шутка, — отбилась Нелли, но голос ее прозвучал скорей задумчиво, чем сердито. И впрямь, с какой напасти ей с негодяем разговоры разговаривать? Разве только необычный взгляд, кинутый ей через плечо…
— Вот что, Катька, — задумчиво проговорила Нелли, глядя, как две спины удаляются от домка-недоростка. — Постережешь рядом?
— Знамо дело.
Дом оказался даже не в одно жилье, а в половинку. Застреха пришлась Нелли по брови. Нелли удивилась было, но, взглянув в окно, которое все ж было, только узкое и у самой земли, поняла, в чем дело: внутри строение глубоко уходило в землю. Присев на корточки, она пригляделась: на земляном полу валялся покрытый шкурами тюфяк, стояли скамья и стол с какою-то посудою. Самого пленника видно не было.
— Эй, господин Сирин! — тихонько позвала Нелли.
Верно, заточенный находился где-то близ окна, поскольку бледное лицо его тотчас явилось почти под самой кованой решеткою. Он взялся за прут свободной теперь рукою.
— Кто спрашивает меня?
— Я.
— А, мальчик-девочка, — Сирин слабо улыбнулся.
— Мне показалось, Вы хотели мне сказать что-то. — Нелли, сидя на корточках, глядела на Сирина сверху вниз.
— Глупо, быть может… Глупей некуда. Теперь уж ничего не изменишь. Никто не поверил мне, ни одна душа, да и сам я, повествуя, слышал словно бы со стороны, сколь нелеп мой рассказ. Сам я предстал опасностью, от коей столь наивно тщился предостеречь. Мне объявили ужасную мою участь. Но отчего легче мне будет покориться ей, если хоть одна живая душа уверится в моей невиновности? Сейчас передо мною последний мой судия на земле. Дитя, ты сможешь мне поверить?
— Быть может, да. — Нелли задумалась. — Но даже коли я поверю, я не стану отворять этого засова. Я мало еще знаю в жизни, худо понимаю людей. Меня проще обвести вокруг пальца, чем тех, кто борется со Злом всю жизнь. А здесь вить нету замка даже на двери узилища. Выходит, всякому, кто по другую сторону двери, в стенах Крепости полная вера. Важней всего для меня ее не обмануть.
— Так вить я не прошу помощи! — с горячностью воскликнул Сирин. — Мыслимо ли отягчить бременем подобной ответственности неокрепшие рамены?! Но ты обяжешь меня, коли выслушаешь, а если вдруг и поверишь мне, подаришь великую радость. Ты выслушаешь мою историю?
— Говори! — Нелли подумала невольно о том, что ее странствие началося с истории Филиппа, тогда как Парашино — с истории княгини. Сколько же всяких рассказов довелось им выслушать с минувшего лета! Пожалуй, люди не меньше иной раз интересны, чем камни. Вот уж странная мысль! Впрочем, вить и камни тож говорят о людях.
— Дай только собрать мысли, — отозвался из полумрака Сирин. — Там, на суде, я говорил лишь то, что представлялося важным. Теперь же хотелось бы мне раскрыть душу.
Последовало молчание. Нелли огляделась по сторонам: улица казалась пустою, только слышно было, как кто-то невдалеке колет дрова. Бродили пестренькие куры, поклевывая что-то в ярко-изумрудной первой траве: Нелли только сейчас приметила, что она уж появилась.