— Потроха святого Гри! Грабители! — На сей раз Нелли не видела самого всадника, но гневно-веселый его голос прозвучал в ее ушах музыкою. — Я иду, господа!
О, этот проезжий не церемонился! Едва спрыгнул он с коня, как двое ящериц повалились наземь по обеи стороны. Второй, впрочем, поднялся на ноги и, согнувшись вдвое, поковылял к своей лошади.
— Кубла-та!
Нелли щасливо расхохоталась, не справляясь с охватившим ее возбуждением: ящерицы, несомненно, отступали. Вот уже взбираются они на своих малорослых мохнаток, вот поворачивают к Петербурху. Уходят! Последним скакал раненый, а главный успел прихватить повод лошади убитого.
— А покойничек-разбойничек-то мой, — превесело заявил второй избавитель, касаясь распростертого тела носком сапога. — Экая, однако, страхолюдина.
— Ваш, сударь, Ваш, кто поспорит. — В голосе первого путника прозвучала улыбка. Он, в свою очередь, задумчиво наклонился над трупом.
Дождь вдруг кончился, и сквозь тучи проглянуло небо. Странное дело: ночь превратилась в ранний вечер. Трое соратников наконец увидели друг друга.
— А кто это? — спросила Нелли первого, указывая на тело.
— Утукки, а может, и асакки, кто его разберет, — спокойно отвечал он. — Не умею ответить тебе точнее, маленькая Нелли.
— Нелли! Так вот, как тебя звать на самом деле! — воскликнул второй избавитель и тут же, оборотясь к первому, любезно произнес: — Щаслив сделать знакомство, сударь. Филипп Антоныч Росков, французской дворянин.
— Священник храма Преображения в селе Сабурове Модест. Рад уместному знакомству. Третьего же из нас мы, кажется, знаем оба.
Глава XXXIV
Нелли подбежала к Роскофу. Тот, не чинясь, поднял ее под мышки, словно малого ребенка, и расцеловал в обе щеки, но тут же отчего-то покраснел.
— Филипп! — воскликнула Нелли, когда сапоги ее вновь соприкоснулись с землей. — Разве бывают в жизни такие удивительнейшие случайности?
— Случайностям нету места в нашей жизни, — произнес отец Модест. — Но сама жизнь причудливее всего, что творит воображение самого резвого книгописца.
— Не могу согласиться, — отозвался Роскоф. — Я чаял, мне потребуется немало усилий отыскать в Санкт-Петербурге моего маленького ученика в фехтовании. И вдруг оный сам собой оказывается на дороге, да еще в опасном положении.
— Ты хотел меня разыскать? — изумилась Нелли.
— Я не мог последовать с тобою, ибо ждал на месте распоряжений моего отца. Но не мог и спать спокойно, отпустив навстречу опасностям девицу столь юного возраста. В Новгороде я был по последнему отцовскому поручению, а в столицу свернул уже за тобою.
— Ищите и обрящете, — усмехнулся отец Модест. — Экое диво, что Вы обрели проще и скорей, чем надеялись? Однако поспешим, друзья мои, Венедиктов не успокоится на этой неудаче.
— Только одно, отче, — нахмурилась Нелли. — Вы мчались так, словно уж наверное знали, что эти… ну, слуги его, на меня нападут. Уж это никак не случайность? Как Вы могли знать?
— Я знал лишь, в какую сторону ты едешь, думаю, из того же источника, что и Венедиктов. Проще говоря, я побывал в доме Петряевой, а затем подкупил человека в конюшне.
— Нет, не сходится! Вы — священник, от Вас Матрена не стала скрывать, где мы держали коней. Но она славная женщина и за деньги бы не сказала. Как же узнал Венедиктов?
— Тогда спроси об этом не меня, а себя, — с неодобрением заметил отец Модест. — Я же могу повествовать лишь о себе. Я догадался, что ты в опасности, когда, едучи тебе вслед, был обогнан торопливой нечистью. Пришлось оставить твою подругу на ближайшей станции в карете, а самому пуститься верхом.
— Катька с Вами? — Нелли подпрыгнула.
— Нет, со мною Прасковия.
— Что?!
— Некогда, маленькая Нелли Сабурова, некогда! — отец Модест сунул в стремя ногу. — Очень о многом нам предстоит всем говорить, но не в пустынной местности в вечерний час.
— Мне многое темно, но Его Преподобие, несомненно, прав, — Роскоф подсадил Нелли.
Некоторое время путники молча ехали рысями.
— Отец Модест, ответьте хоть, отчего слуги Венедиктова не говорят по-нашему? Он вить давно тут живет.
— Утукки не могут понимать никакой человеческой речи. Ни русской, ни иного народа. Хозяин же их приказывает им энергиею мысли, и они чувствуют любое распоряжение вдесятеро лучше, чем рабы-человеки.
— Вы нарочно смеетесь надо мною? — Нелли начинала злиться не на шутку. — Что это еще за утукки такие?
— Да просто нежить, я думал, ты сама поняла. У нежити вить больше разновидностей, чем пород у собак.
— То есть это не люди?
— Не люди вовсе. Души у них нету. Думаю, я мог бы даже не бояться их убивать, но береженого Бог бережет, а положение обязывает.
— Это конь твоей подруги, его забыть трудно, — Роскоф кивнул на скаку на Роха. — А где ж она самое?
— Впереди. В Твери мы должны повстречаться.
— Это досадно, — отец Модест поморщился. — Я-то думал свернуть с дороги, как только нас догонит Парасковия. Следующий ход его будет хитрее, а мы тут затеяли поддавки.
— Но не можем же мы бросить Катьку!
— Ни ее, ни ларец мы не бросим, — меланхолически отвечал отец Модест. — Я просто досадую.
— Откуда Вы знаете про ларец? Уж никак не от Матрены.
— Посуди сама, разве б ты покинула город, не получив, чего хотела? Догадаться и тут не трудно. Скажешь, ларец не у ней?
— Нет, не у ней! — Нелли рассмеялась, перестав вдруг сердиться на священника. — Но драгоценности, драгоценности с нею!
На это рассмеялся и священник.
Дорогу совершенно развезло после бури. Грязь из-под копыт до колена обрызгивала ноги, липла к плащам.
— Откровенно говоря, я выпил бы горячего вина с пряностями или хотя бы русского напитка на меду, — признался Роскоф.
Возбуждение драки и радостное возбуждение встречи поутихли, и Нелли начала дрожать от леденящих прикосновений тяжелой мокрой одежды. Спутники ее тоже глядели не самым лучшим образом, особенно отец Модест, видно по дороге потерявший шляпу. Вода ручейками стекала с мокрой его головы по лицу и одежде.
— О столь изысканном напитке и не мечтайте, — отвечал он Роскофу. — Напиток же на меду называется сбитнем, и, Бог даст, им мы сумеем разжиться. И надеюсь, что скоро, потому что я вижу впереди деревню.
Деревня оказалась не почтовой, всего в несколько домов, однако казалось несомненным на таком важном тракте, что постой составляет одну из основных статей дохода ее жителей. Не прошло и четверти часу, как путешественники, устроивши лошадей, входили в длинную горницу, полностью отведенную хозяевами для нужд проезжих. Вдоль стен стояли лавки, служащие также постелями, а на столе, неслыханная роскошь, горела сальная свеча. Однако прислоняться к стенам не стоило из страха перед жирною сажей: печь была слажена по-черному. Но все же она топилась, и так жарко, что кинутый на лавку плащ Нелли тут же изошел сырым паром.
— Прошу у дамы прощения за вольность, — насмешливо поклонясь Нелли, отец Модест скинул камзол. Пальцы священника распустили короткую косу и принялись отжимать воду из прядей.
— Можете уж заодно снять и парик, — фыркнула Нелли. — Нето собьется, потом не расчешете.
— Снять что? — черные глаза священника превесело сверкнули.
— Парик, — удивилась Нелли.
— Воистину, мы живем в странный век. Ты вить видела, как я служу Литургию. Уж слишком большой невеждою надо быть, чтобы допустить, что я творю сие в парике.
— Но как же… — Нелли растерялась.
Отец Модест вытащил из кармана носовой платок и принялся неторопливо промакивать совершенно белые пряди волос.
— Вы — седой?
Вопрос явственно противуречил всяким представлениям о приличии.
— Признаюсь по чести, я немного нарочно уделяю сугубое внимание куафюре, — отец Модест улыбнулся. — Когда обстоятельства, как сейчас, вынуждают меня одеваться в гражданское платье, это легко сходит за парик. Молодой человек с седыми волосами — уж слишком оно западает в память. Сие не всегда входит в мои планы. Но ряса с париком — это нонсенс, тут уж мне, волей-неволей, не сбить с толку ни одного разумного человека. Экой стыд, маленькая Нелли! Неужто ты не знаешь, что мужчине не пристало покрывать в храме голову ничем, кроме разве митры, коей меня никто отнюдь не награждал.