— Парашка, так это ты про иго монгольское рассказываешь, — Нелли зевнула. — Никакая это была не нежить, а просто люди желтой расы. Дань мы вправду плачивали, покуда одолеть не смогли.
— Скажешь, не нежить. Старики сказывают, были те точь-в-точь Венедиктовские. Только я не о том. Худо тогда жилось, то сам в гости к нежити езди, гадость там всяку ешь-пей, вроде лошадиного молока прокисшего, то к себе их зови для почета. Пришлось царю и на свадьбу звать нежить-то, а куда денешься. Сели те за столы недовольные, что царь красавицу такую в жены берет. Ну закончился пир, проводили молодых в опочивальню. Легли они как положено на снопы пшеничные да одеяла соболиные, хотел царь обнять молодую жену, да так и обмер. Вроде как покойница с ним рядом лежит, лицо окостенелое, глаза ввалились да глядят мертво, будто оловянные.
— Бр-р, — Катя передернула плечами.
— Пошла было царица ласковые слова мужу говорить, а тому еще страшней. Кажется, ровно мертвец с ним разговаривает, из гроба убежавший, а прикоснуться к ней боится, проверить, холодная она али нет. Тянет руку да невмочь, отдергивает. Так и закончилась ночь брачная. Наутро глядит молодой на жену венчанную — жива да красна, румянец на щеках играет. Только глаза, понятное дело, заплаканные, что мужу не угодила. Ну, думает, угорел вечор, вот и помстилось. На другую ночь осталися молодые в опочивальне вдвоем, хочет царь обнять новобрачную, да только опять перед ним мертвец мертвецом, только еще страшней прежнего. С перепугу за постелею спрятался от молодой жены. А наутро опять перед ним девица живая да писаной красоты. Долго так царь мучился, а потом отослал ее родителям. А на третью свадьбу уж сообразил нежить не приглашать, вот и вышло все ладком. Сглазили они вторую царицу-то.
— Вот нашли развлечение в небылицах, — недовольно заметил Роскоф.
— Ну не скажите, — неожиданно возразил отец Модест. — Случай сей описан в летописи. Только то был еще не царь, а Великий Князь Симеон, сын Иоанна Калиты. Супруга его, Ксения Феодоровна Смоленская, действительно была сглажена подобным образом на брачном пиру. Случилось сие в середине четырнадцатого столетия.
— Вечно Вы перевернете все с ног на голову, — Роскоф дотронулся рукою до черной балки потолка: для этого ему понадобилось лишь немного приподняться на носках.
— Или с головы на ноги. Экая новогодняя метель.
Снаружи вправду здорово завывало. Нелли клонило в сон, даже Парашина страшилка не взбодрила. Все вспоминалась ей утренняя переправа по льду, в верхних слоях которого спят себе неподвижные рыбы, белоснежная река и веселый страх оттого, что там, внизу, глубокая-преглубокая черная вода.
— Потроха святого Гри!! — Нелли проснулась мгновенно: избушку заливало через ледовое оконце яркое утреннее солнце. — Кто-то запер дверь снаружи!
Роскоф, заспанный и сердитый, ударил плечом. Дверь не отворялась.
— Кто-то, — Параша хихикнула, высунув лицо из мохнатой шкуры. — Вот вить не нравился мне вчерашний буран.
— При чем здесь буран, девочка? — Филипп потер плечо.
— Да занесло же нас! Замело снегом! Будем тут сидеть теперь до весны да сапоги жевать.
Сия перспектива явственно не воодушевила молодого француза.
— В крайнем случае прорубимся изнутри топором, — отец Модест улыбнулся. — Если раньше кто не выручит, не хотелось бы зря портить балаганчик.
— Добро, коли так, — Роскофу все же было явственно не по себе. Он еще разок уперся в дверь, но вновь тщетно.
Минул час, пошел второй. Вынужденное безделье тяготило.
— Уж на Пермский тракт бы выехали, — проворчала Катя.
Нелли промолчала, трогая свалявшуюся противную косу. Цвет ее вместо золотого казался каким-то темно-русым. Ей хотелось в Пермь, чтобы вымыться в бане, посыпать чистые волоса свежею пудрой.
Отец Модест вытащил из-под лавки топор, которым Катя колола вечером лучину.
— Жаль окна, да придется, — сильные руки священника поигрывали грозным орудием.
— Эге-е-й! Есть кто живой?! — Через набухшую дверь голос прозвучал глухо, как из бочки.
— Есть!!! — нестройно отозвались все разом.
— Потерпите немного, сыщу ло-па-ту! — Кажется, голос все ж был молодым. И то ладно, старику копать дольше.
Судя по тому, что спустя некоторое время что-то твердое начало иногда стукаться в дверь, незнакомец взялся за дело. Немного неловко было рассиживаться сложа руки, покуда чужой человек трудится в одиночку ради их избавления. Однако ничего другого не оставалось. А избавитель, судя по стуку, не давал себе роздыху.
— Не надобно так спешить, мы все благополучны! — крикнул в дверь отец Модест.
— Да уж я скоро! — Голос стал слышней, а случайные удары казались все ниже.
Тем не менее минул еще час.
напевал в лад работе голос за дверью, и чем лучше слышна делалась народная песенка, тем ясней становилось, что поющий — человек из общества. -
Катя в нетерпении толкнула дверь, и на сей раз она чуть подалась, хоть и не распахнулась.
Дверь распахнулась, впуская мороз и яркий свет. На пороге, разрумянившийся до невозможности, вооруженный деревянной лопатою, стоял молодой человек годов девятнадцати. Несколько округлое лицо его казалось привлекательно. — С Новым годом и новым щастием! Осмелюся представиться честной компании — Никита Сирин, студент Московского Университету.
Глава V
— Гляжу — лошади под навесом томятся, а домок занесен. Где ж хозяева? Никак внутри! — Сирин за обе щеки убирал оленину: только мелькал в руке походный ножик.
В избушке вновь сделалось уютно, быть может потому, что она никого боле насильно не удерживала.
— Откуда изволите следовать, сударь?
— Прямым ходом из Первопрестольной. В Омск либо в Барнаул, сам не знаю покуда.
Нелли, успевшая уже полюбоваться на избушку снаружи, с любопытством обнаружила, что та походит на один сугроб, поставленный на другой. Первый сугроб намело кое-где почти под застреху у стен, второй являла собою крыша. Также обнаружила она, что вновь прибывший едет налегке: каурый его мерин, груженный лишь арчимаками, стоял под крытою коновязью. Неужто без кибитки хочет он добраться до Омска или до Барнаула? Да и что за странность такая, направляться столь далеко, не зная толком, куда именно?
Верно, и отца Модеста это удивило, поскольку он окинул молодого студента продолжительным взглядом, исполненным пристального внимания.
— Вам, верно, удивительно, — засмеялся Сирин. — Еду, как в сказке, туда, не знаю куда, искать то, не знаю что. За Пермью пойду расспрашивать жителей, особливо сельских.
— О чем же? Быть может, и мы можем Вам быть полезны?
— Едва ли, — Сирин скользнул рассеянным взглядом по собеседнику. — Не в обиду будь сказано, сударь, Вы на пейзанина не похожи. Кстати, фамилья Ваша изобличает принадлежность к духовному сословию.
Как еще одну странность отметила Нелли, что, представляясь любезному избавителю из снежного плену, отец Модест упустил свой сан. И теперь на прямой вопрос он словно бы не обратил внимания.
— Премного благодарен, сыт, — Сирин отодвинулся от мясного куска. — Так поспешал, что запамятовал запастись провизией на станции. Положительно, только средь народа сельского, да и то за Пермью подале, могу я рассчитывать набрать кой-каких слухов, для меня, возможно, путеводных. А покуда я тороплюсь. Вы изволите следовать сей час?
— Через час, не ране, нам надобно восполнить запас дров да убрать за собою.
— Тогда прошу покорнейше извинения, — Сирин поднялся. — Быть может, встретимся еще в дороге, коли вы продвигаетесь в Барнаул. Уж кстати, не найдется ль у кого лишнего огнива в награждение за мою работу? Свое я потерял.