— Некоторые живут наособицу в тайге, — заметил отец Модест. — Теперь опасности в этом нету. Кроме медведей, известно.
Однако в полуденный час улицы были почти пусты. Несколько вовсе маленьких детей катались с деревянной горки.
— Соломония!! — грозно крикнул женский голос из стукнувшей сзади двери. Нелли вздрогнула: лицо толстой черницы и царские палаты мгновенно всплыли перед ее глазами.
Девочка лет пяти, с тремя рыжими хвостиками на шапочке, съехав на заду, неохотно поднялась на ноги.
— Соломония! — Женщина так и не высунулась из сеней. — Кто тебе разрешал играть с ребятами? Или не у тебя вчера горло болело?
Девочка затопталась на месте, затем подобрала со снегу деревянную лопатку.
— Домой немедля! — Женский голос смягчился. — В другой раз подумаешь теперь, как сосульки грызть!
Девочка побрела к дому, откуда ее призывали, — медленно и все время оборачиваясь туда, где и без нее продолжалось веселье.
Заглянув Нелли в лицо, отец Модест расхохотался.
— Сие очень частое здесь имя, — пояснил он. — Немало встречается, само собой, Георгиев, но ты не встретишь тут ни Василия, ни Ивана. Почитаются нещасливыми именами, хотя сие не более чем глупый предрассудок. В самом деле, можно ли из-за какого-то мерзкого злодея отказываться от покровительства апостола Иоанна, самого юного из Евангелистов? Хотелось бы мне, чтоб эти глупости забылись.
— Глинская была Елена, — заметила Нелли.
Отец Модест смутился.
— Пожалуй, ты первая Елена в Крепости, — ответил он наконец. — И ты принесешь ей щастье.
— Отчего открыта дверь? — озаботился Филипп, указывая рукой.
— Небось детская небрежность, — отец Модест, взбежав на крыльцо, вдавил дверь в косяк. — Выстудили дом, озорники!
— Но не случилось ли чего? Отчего дверь не на замке?
— Во всем городе нету ни одного замка. К чему они нужны?
— А где ж жители крепости? — не утерпела Параша.
— Прибыли-то мы в воскресный день. Понятно, что было людно. А сей час из мужчин мало кто дома — только охранный отряд, учитель в школе да кто в вифлиофике за книгами. Здешняя жизнь суровая, маленькая Нелли, дел много у всех.
— А дамы?
— В работе домашней. Стирают, готовят, да мало ли дел.
— Стирают? — охнула Нелли. — А люди на что?
— Слуг в Крепости нету, маленькая Нелли.
— Что-то сие отдает ненавистным Вам масонством, — нахмурился Роскоф.
— Я не говорил, что здесь все равны, Филипп. Отнюдь не говорил. Но когда мы выживали, потребно было, чтобы работала каждая пара рук, способная трудиться. Труд — не унижение для благородства.
— Но откуда пополнялся сей народ?
— В различные времена по-разному. Многих стрелецких сирот приютили здесь в царствование Петра.
Нелли вовсе не знала, кто такие стрелецкие сироты, да и занимало ее мысли вовсе другое.
— Отец Модест, отчего… отчего княжна Арина…
— Не может ходить?
— Да.
— Глупость ребяческая, — лицо отца Модеста как-то странно напряглось. — Есть преданье про девочку, что спасла Крепость от монгол, спрятавшись надолго в ледяной воде. Я не люблю теперь сию историю, нету настроенья рассказывать. Арина с Анастасией, сестрою моей, надумали приучать себя к водному холоду, чтобы при случае оказаться не хуже сей героини. Слыхали они от взрослых, что привыкать ко всему надо с немногого, да только поняли неверно. Вместо того чтоб окунаться в воду на мгновение всем телом… Ну, словом сказать, Арина однажды простояла пять часов по щиколотку в ледяной воде. Приступы невыносимых болей терзают временами все ее тело, но только щиколотки отказались служить. Но довольно о том. А сейчас я покажу вам церковь, где служил первую свою Литургию.
Глава XII
Деревянная церковка, срубленная с таким же рачением, как и все зданья вокруг, стояла на маленькой площади. Маленькая икона над входом, изображающая повергшего змия рыцаря, указывала, что храм посвящен святому Георгию.
— Давно уж храм маловат, — заметил отец Модест, взбегая по высоким ступеням. — По дням воскресным служатся чередом по три Литургии. Был он воздвигнут в первые же десятилетья.
Внутри царил полумрак, лишь золотисто горели восковые свечки перед иконами, черными от старости и вовсе новыми, сверкающими яркой киноварью и лазурью, непотемневшим металлом окладов. Печь не топилась, и от дыхания с уст слетал легкий пар.
Только сейчас Нелли обратила вниманье, как смешно крестится Роскоф: в другую сторону и всею ладонью.
— Давненько я здесь не был, — улыбнулся отец Модест, вытаскивая из ящика свечу.
— Все не решаюсь Вас спросить, — негромко заметил Роскоф. — Вы вить ушли сюда много прежде изменений, что ввел патриарх Никон. Как могло получиться, что вы не с теми, кто зовется раскольники?
— Вопрос хорош, — усмехнулся отец Модест, затепливая свою свечку. — В двух словах не передать, какие шли тут дебаты. Коснусь сейчас самой сути. Едва ль в церкви западной могли бы проистечь такие беды из-за того, что затеял Никон. Различье уставов бывает в ней и большим. В самой сути перемены зла нету, но худо была она проведена. Мы наблюдали издали, и разум наш не был замутнен обидами. Быть может, настанет черный год, когда нам придется уйти в раскол. Но год сей не настал, ибо ереси мы тогда не нашли. Бывали на Руси времена и похуже, когда адское пламя ереси грозило опалить трон.
— Давно ли?
— Раньше Грозного.
Нелли слушала вполуха, следя, как прозрачные капельки воска твердеют, стекая, как танцует на своем стебельке крошечный огонек. Отчего такая радость охватывает душу, когда ставишь свечку?
— А я вить слышала тут уже от старухи одной про ту девочку, — шепнула Параша, слегка удержав Нелли и Катю в притворе, когда мужчины вышли.
— В которую Арина играла? — спросила Нелли.
— Ну. Случилось это, когда детьми были деды нынешних стариков.
«Больше сотни лет назад», — прикинула Нелли.
— Была она далеко в тайге, а зачем там оказалась, никто не помнит. Дуней звали девочку-то. Увидала она монголов — пришли, да остановились ночлегом на открытом берегу. Другая бы побежала лесом предупреждать своих, покуда они спят.
— Ночной тайгой можно и не добежать, — заметила Катя.
— Во всяком случае, Дуня-то иначе решила. Татарва леса не любит, вот и стали они так, чтобы все подступы издалека видать. Сами спят, а часовые стоят кругом. Дуняша-то и сообрази: под водою мимо них проплыть, так внутрь круга попадешь, где дозорных нету. С лесистого берега в воду нырнула, да подплыла к пустому. А монголы сидят пируют, спать не хотят. Радуются, что скоро Белую Крепость разграбят. Девочка затаилась за камнем, ждала, покуда они конину из котлов лопали да пьяное молоко хлебали. Долго ждала, а стоял ранний май, хотя реки здешние и летом холодные. Наконец монголы наелись да захрапели. Тогда Дуня из воды вылезла, да главного их царя ножиком своим заколола в самое сердце.
— Ай, молодец! — завистливо восхитилась Катя. — А уплыть-то успела?
— Успела. Татарва в приметы страх как верит, она знала. Решили они, что поход неудачен будет, коли так начался. Вот и повернули восвояси.
— Молодец! — согласилась и Нелли.
— Вот только не знали они тогда, Арина с Настасьей, маленьким это не любят рассказывать… — Параша помолчала. — Дуня через неделю умерла.
— Как умерла?
— Так и умерла. Застудилась насмерть. Так и не смогли ее выходить. …Напротив церкви тянулось длинное невысокое здание, стоявшее наособицу.
— Сия пустота — почетнейшее окружение здесь. Содержимое сей скорлупы должно быть уберегаемо от пожаров.
Уходящие под потолок ряды тисненых переплетов потрясли воображение Нелли и Роскофа, оставя, впрочем, вполне равнодушными Катю и Парашу.