….Последней каплей в чаше моего бесконечного терпения было то, что однажды ночью снова вырубился свет. Нет, Плешивый тут был не при чем, просто перегорел громадный предохранитель. Запасного не было. К этому времени ключ от ларька уже потерялся, закрыть его было невозможно, а в завершение этого, Женя спал на лежанке смертельно пьяный и разбудить его было непосильной задачей. Когда он был пьян, даже если спал, находиться рядом было тяжело. Во сне его словно мучили бесы он то и дело вскрикивал, мычал, махал, словно полоумный, руками, сучил ногами, закаченные под короткими веками глаза были похожи на бельма.
– Ой, бля… Че ж так холодно? – спросил Женя утром, постукивая зубами.
– Угадай с трех раз, – ответила я, задумчиво глядя на него.
В кассе не хватало пятьдесят тысяч. Пил он вчера вечером, когда меня в ларьке не было – я пошла перекусить. Когда я вернулась, в ларьке сидело человек шесть. Кто и когда взял деньги, теперь не узнаешь. А, может, никто и не брал. Может, они просто пили на эти деньги. Плевать. Сдавать выручку я поехала сама.
В офисе я тихо попросила у Вероники два листка бумаги. На одном аккуратно написала заявление об уходе. На второй – «телегу» на Женю, в которой просила высчитать недостачу с него.
Андрей, которому я отнесла заявление и объяснительную, посмотрел на меня с иронией.
– С чего это ты взяла, что Женя был пьян? Я его уже видел сегодня – он на своей машине ездит. Неужели он пьяный сел бы за руль?
Нет, я же говорю, у мужчин железная логика! Спорить невозможно!
– Он права уже месяц, как пропил! – ответила я. – Так что разницы ему, как ездить, нет!
Меня, как это ни странно, послушали, и высчитывать с меня недостачу не стали.
Глава девятнадцатая
Здесь выхода нет!
….Сообщение об увольнении родители встретили гробовым молчанием. Я вдруг обнаружила, что делать мне теперь совершенно нечего. Почти три года я работала в темпе: две ночи через две в «Актее» и сутки через двое у Саши, ни отпусков, ни турбаз, ни праздников…
Когда сутки работаешь, потом сутки спишь, у тебя остается всего один день для себя, что не так уж и много. Но когда ты обнаруживаешь, что тебе вообще никуда не надо… Я вспомнила о курсах дыхания и решила сходить на них еще раз. Так, на всякий случай…
На этот раз в коридоре физкультурного диспансера было пустынно и тихо. Я робко постучала в дверь. Психолог был у себя. Он посмотрел на меня и вздохнул.
– Вы хотели позаниматься?
– Да…
– Вообще-то сегодня я хотел уйти пораньше, но если вам нужно, то я, конечно, задержусь.
Я подумала, нужно ли мне, и решила, что да. Наконец-то рядом со мной никого не было! Можно перестать думать о том, как ты выглядишь со стороны, перестать контролировать себя и отдаться во власть музыке и обжигающему легкие и гортань кислороду. И сколько угодно не дышать и уплывать в сладкую истому чуть тошнотворной нирваны.
Я лежала на коврике и постепенно переставала ощущать тело. Звучали тамтамы, они будоражили кровь и одновременно лишали воли, они будили древнее, что есть в каждом человеке, и цивилизация с ее нормами уходила прочь.
Нет, я все еще была в комнате, на коврике, и я осознавала это. Однако я была не просто собой, не просто телом, я была больше, чем мое тело. В этот раз я задержала дыхание особенно долго.
Перед моим мысленным взором была темнота, и потом я вдруг поняла, что я одновременно лежу на коврике и несусь в бездну. Черное пространство летело мимо меня с необыкновенной скоростью, и я ощутила этот полет не только умом, не только мозгом, но и всем телом. Вдруг, словно в доведенном до реальности мультфильме, все затормозилось, причем настолько быстро, что тошнота подступила к горлу и на мгновение закружилась голова, и я увидела демона. Страшную кроваво-красную харю, парящую в пространстве.
И как это бывает во сне, я словно смотрела со стороны и одновременно была этим демоном, постепенно разбухающим от гнева и злости, медленно заполняющим все новые и новые кубические километры пространства. Я была им, но означало ли это, что он был мной? Я ощущала, как злоба, ненависть, агрессия черным потоком льются в меня, и заполняют каждую клеточку тела, заставляют эту каждую клеточку разбухать до размера отдельной вселенной. Яд копился в этой страшной кровавой харе, напоминающей только что выдранное сердце, но на задворках сознания вдруг возникла уверенность, что это не вечно, что это не навсегда.
Поток яда хлынул наружу, исчезая, рассеиваясь в пространстве. Это был одновременно взрыв, разносящий вещество на тысячи кусочков в миллионные доли секунды и медленное извержение. Он не принес с собой облегчения.