Знаешь, что я всегда в Москве делала? Вот сколько раз в Москве была, столько раз была на Маяковской станции, в метро. Там переход, значит, и панно такое, из мозаики все. Красный фон и работники с работницами, мол, веселые герои труда. И одна стоит - ….. вот на нее я ходила смотреть каждый раз. Стоит, вперед смотрит. В косынке, в одежде рабочей. Счастливая, видать, хорошо у нее все. А как нехорошо-то в советской стране может быть? У всех же хорошо! И смотрит куда-то стоит, довольная, красивая, молодая, а лицо-то мое! Как первый раз увидала — сумку уронила. Лицо мое, и улыбка моя, и руку держит — ну, я прямо! Мне все и говорили — Лариска, это ж твой портрет в метро в Москве! Признавайся, какой гонорар-то заплатили! Или сама заплатила, художнику-то? И хохочут.
Господи, да если бы! Какое там, я только посмотреть ведь и могла. Всю жизнь только вот посмотреть. На других-то. Как она с моим лицом счастливая стоит.
Так и тянуло ведь туда каждый раз. Хоть со стороны. Хоть на мозайке.
Ой, раз уж про эту колбасу-то проклятую.
Помнишь, у нас два продовольственных магазина было, 49-й и Шестерка?
ГОЛОС. Помню, конечно.
ЛАРИСА. Конечно, ты же со мной всегда стоял. Как куда что завезут – весь район бегом и в очередь.
А это перед первым мая было, узнали, что завтра в шестерку колбасу рублевую завезут, помнишь, такая с виду страшная, но вкусная, типа Краковской? И вот мы с соседками с вечера очередь заняли, номерки там на ладонях писали ручкой, всю ночь отмечались. На следующий день забрала тебя из садика – и к магазину, привезли как раз около шести. А там человек триста, пускают внутрь по десять. А торгует одна продавщица на весь магазин – долго, все уже на взводе. Магазин был до девяти, в пол-девятого еще человек 150 на улице, а они нам : все, не успеете, закроемся скоро. Перед нами стояла воспитательница твоя с сыном на руках – Вова Сухоцкий , помнишь? Он как заревит: тетеньки, продайте нам колбасыыыы! И вся очередь давай возмущаться, кричать, а они уж и двери закрывают.
И тут кто-то начал Интернационал петь. И все сразу заподпевали. Через 5 минут приехала милиция - Что тут такое, говорят? А мы давай «Мы жертвою пали», все же еще со вчера занимали, кто уйдет?!
А милиционеры чего – у них жены так же в очередях стоят, они ж сами такие же как мы. Говорят: продавайте, пока очередь не кончится. А они им - Нет, мы закрываемся, сейчас начальству вашему позвоним. Приехал еще наряд – а у нас уже «Прощание славянки» на ляляля.
В общем, позвонили в обком дежурному, он им приказал продать все, пока очередь не кончится.
В 11 вечера я тебя притащила домой . Довольная, счастливая – победа же! И полтора килограмма колбасы. Не, она вкусная была, теперь такой и нет. Только дети плакали в очереди, это зрелище, конечно.
ГОЛОС. А сколько мне лет было?
ЛАРИСА. Пять, это ж 77-й, 60 лет революции.
ГОЛОС. А спой!
ЛАРИСА. Да сейчас-то уж не знаю. Раньше могла.
ГОЛОС. Не кокетничай.
ЛАРИСА. ( немного мнется, но ясно, что для виду, а самой очень хочется. Встает, находит позу, поет)
(сморит в зал)
Ой! Харчевский пришел, мастер цеха наш! Сидит, красавец. Усы топорщит! Как дома-то, Степан Ильич? Жена знает, как ты баб на работе в каптерку приглашаешь перевыполнение плана обсудить? Стесняешься? Скажи Петровне, пусть ко мне зайдет, я ей в красках опишу! У меня память-то хорошая, особенно на запахи!
(снова смотрит в зал)
Ой, и Клавка, продавщица наша из колбасного отдела! Здравствуй, Клава! У Генки в группе мальчишка был – Славка, сын ее. И вот он наварзает чего – никто его не наказывает, другого кого найдут. Сломает игрушку, а виноват будет Лешка. Или Сашка. У кого родители простые – так тот и виноват. В магазин-то все же ходят! Конец семидесятых годов, ничего уж не было, маргарин один стоял да «завтрак туриста» с рыбой. Какой дурак будет ребенка продавщицы-то наказывать? Колбаса-то лучше маргарина!