Я ведь за этой квартирой 20 лет на очереди стояла, а дали однокомнатную, это вдвоем-то с сыном разнополым! Я же ради этой квартиры и в партию вступила, сказали – вступишь, Сергевна, дак квартиру дадим. И не обманули ведь, всего 20 лет и прошло. А то нужна мне была эта их партия сраная, название одно, что коммунизм. Врали только всю дорогу да и всё.
Ты тут?
ГОЛОС. Куда я с подводной лодки-то?
ЛАРИСА. Я чего… это…. Спросить хотела.
Зачем жила-то? Для чего это все было-то? Весь этот маскарад.
Не знаю. Думала, хоть теперь расскажут – дак нет, не говорят. А я спрашивала.
ГОЛОС. А зачем тебе это надо знать-то? Что ты с этим знанием делать будешь?
ЛАРИСА. Да ничего. Теперь-то уж ничего, а раньше-то я ведь думала! Думала, зря и прожила, не добилась ничего, ничего не смогла. Все как будто не то, и не там, и незачем. Но ведь какой-то смысл был ведь?
ГОЛОС. Был. Был, Лариса. Не волнуйся. Смысл был, девочка моя.
ЛАРИСА. Ну, слава богу.
ГОЛОС. Спасибо.
ЛАРИСА. Тьфу ты! Дурак. Я знаешь, чего. Не так, чтобы уж совсем-то не понимала, для чего все да почему. Какие-то бывают … (осеклась) бывали моменты. Что и понимаешь сразу, зачем.
Вот, еще на Можайского, в Завокзальном, речка там у нас текла, за школой еще две девятиэтажки, потом речка, там уж дальше частные дома, потом поля и «Осаново» совхоз. Шограш. Речка-говнотечка. Летом-то малюсенькая, ручей просто, через мостик перейдешь, дак дно видно, через мазут. Грязная, вонючая! Туда и мусор бросают, ведра какие-то, сапоги, доски, чуть ли не столы старые. Так и валяется летом-то. А весной такая страшная речка становится, когда половодье. И прямо потоком сносит все. И мост даже уносило. Никто так-то и не подходит, боятся все.
И вот, как щас помню, конец марта - начало апреля. Или середина даже. Снежная зима была, и вдруг как солнце стало жарить! В окно смотрю – бегут куда-то все, я – чего такое? Да там, говорят, на Шограше мальчишка утонул. Переходил по трубе сверху, да и упал. Унесло уж, наверно. Генка какой-то.
Господиии!!! У меня как пропеллер включился, как само понесло туда. А там бежать-то минут пять, ну семь. А я бегу – и как будто уж час прошел, а все не добежала. Не вижу ничего совсем, дыхания не чувствую, ног не чувствую, как завязла да и всё. Бегу и не добежать, господи!!! И оно все никак не ближе, все проносится, дома, гаражи вот, школа пронеслась, а я все не ближе. Люди обгоняют, орут чего-то, а я не ближе, приросла. И сердце выпрыгнуло, торопится, боится, что я уж не добегу – выпрыгнуло и само поскакало вперед-то меня. Выпрыгнуло – и скачет мячиком, от земли оттолкнется – и прыгает. И вот впереди меня прыгает. Вот прямо как мячик. Такой, сверху синий, снизу красный, посередине полоса. Господи, да что же это! Да за что же! Доползла – на берегу толпа, орут, показывают. Вон, мол, мелькнуло что-то, да нее, ой, вон опять из-под воды чего-то торчит. А какое там торчит-то, там уж все, небось, перемололо, поточище-то такое – смотреть страшно, не то что там. А у меня и голоса нету, так уж прохрипела – как зовут-то, Генка??? И думаю, вот как в секунду голове: если Генка – брошусь туда, в воду прямо ледяную. Может, успею еще! Орать там буду под водой, звать его. Сыночек! Сыночееек мооой! А и утону – так и насрать, чего уж тогда теперь.
Генка, да???? Ору уж, а не слышно, видать. Да, говорят. Его имя. Ковалев. Другая, другааая фамилия!
Вот знаешь же, говорят, что перед смертью вся жизнь за секунду проносится, да? Ну вот. У меня между двумя словами пронеслась, между именем и фамилией. Как умерла и опять родилась.
Поплелась домой. Ну, думаю. Ну, увижу его сейчас – убью к чертям собачим. Убью, чтобы никуда далеко гулять не ходил, чтобы всегда на глазах. Удушу ведь своими руками нахуй. Иду реву, прям матом даже заругалась, а ведь и не ругаюсь так-то.
Мам, вдруг впереди говорит, ты с Шограша идешь? Чего там? А то мы с ребятами к магазину ходили, а все на берег бегут.
Как обхватила его, как сжала. Реву, а он не понимает, чего я реву. Да и не надо. Да и никто не поймет.
ГОЛОС. Ларис. Как думаешь, ты хорошая мать? Ну, в смысле, ты все правильно делала? Как положено?
ЛАРИСА. Не знаю… Старалась. Ой, а я ведь один раз ребенка потеряла.
ГОЛОС. Ты чего несешь-то?
ЛАРИСА. Да не это, по дороге потеряла, с работы шла! Смену отработала, устала как не могу прямо, ноги отваливаются. Генку у матери забрала — и домой. А зима, мороз, он на санках сидит укутанный. Вечер уж совсем, и нет почти никого. Сугробы, звезды. Автобус проехал, семерка, тоже пустая. И вот звезды эти — далеко ведь так, и представить нельзя, сколько до них там километров. И, главное, нам-то кажется, что они рядом друг с другом, а они-то ведь не рядом, нам кажется только. И там тоже холод собачий. И тишина там, там же космос. И я читала, что какие-то и погасли уж, просто свет до нас долго идет. Ну, мол, их нет давно, а мы видим как будто они живые и светят до сих пор. И там бесконечность, это не представить.