- А медсестру из ясель ты потом видела?
- Какое видела? Это же Людка, она в нашем же дворе жила, в нормальных отношениях были до этого. А потом каждый раз, как меня видит – сразу сворачивает. Но прощения не попросила. Да уж и чего там! Её уж, наверно, и нет давно. А ты-то живой!
ГОЛОС. Да, я всегда живой.
ЛАРИСА. Это Ленин всегда живой, а остальные-то обычно помирают. Вот дед-то помер, дак мать… На похоронах его не так чтобы она убивалась-то, нееет. Какая-то стала …. Деловая. Как-то всё делом занята. Все говорила «Гешенька, Гешенька, что ж ты такое время-то помирать выбрал, землю-то мерзлую тяжело копать, лучше бы ведь летом-то, а?» и все в таком духе. А потом уж отпустило – дак как выкачали ее. Ничего не хотела. На работу ходила, еду готовила – а как во сне.
Как смысл потеряла. Любила-то ведь его…. Я такого и не видела. Все и знала, что изменял, и с кем – знала. А пьяный напьется – дак она его на себе домой тащит. Все прощала. Все. После второго инсульта на руках почти его носила, он уж сам не мог почти. А он умер – дак и ей зачем?
А умерла, Сережка прибежал – у меня ноги подкосились, еле подхватили. Мама, говорю, мама, мама, мама. Не знаю, как собралась, оделась. А зима ведь. И вот прибежали туда на работу, в общаге вахтершей она работала, на смене и умерла, сказали – стояла да в секунду и упала, и всё. Скорая уж все зафиксировала, уехала, она на диванчике лежит, кругом люди ходят – кто с детьми, кто еду готовит, у них-то жизнь же, не есть им теперь что ли.
Стали звонить – нету машин у них. А что делать? А ждите. Нету у нас машин. Я уж и ору, и реву – все. И ничего не сделать! Два уж часа, три прошло. Она лежит, машин нету. Мы уж звоним, они просто посылают, потом милицией угрожать стали.
Ну, мальчишки поймали машину, уговорили водителя. Москвич, помню, зеленый, бензином пах. В одеяло завернули, на заднее сиденье положили и увезли.
Вот тебе, Антонина Ильинична. Заработала. Заслужила. На, распишись.
Рыдать-то уж я потом начала, не сразу. А там уж и в клинику неврозов и все такое. Все как-то остановилось, не знаю.
Мне ж почти пятьдесят было-то, я и не привыкла, что никто не руководит, оценки не ставит. Посуду вот забыла помыть, думаю: ой, с утра мать придет, получу ведь! Валявка да неряха, Лариска!
А не придет никто. Некому валявкой-то уже.
ГОЛОС. Она что ненавидела тебя, что ли? Или что?
ЛАРИСА. Нееет. Любила. Ну, как не любила-то она меня? Неет, любила, конечно. Но вот такая любовь у нее была. Все отпустить не хотела, все надо было руководить. Чуть что не по ее – дак я и проститутка и черт знает кто. И все не так делаю, и не так живу, и зря меня вырастила и всё в таком духе.
Но это от любви ведь она, как лучше ведь хотела. Лучше меня всё знала-то.
ГОЛОС. Слушай, у тебя все постоянно как лучше хотели. Чего ты всех оправдываешь-то? И зла не держу, и простила. А может это не твои слова-то? Может, тебе просто их вложили, потому что сами хотели это сказать? Кто-то.
ЛАРИСА. Нет! Мои! Это мои слова, мои! Это я сама давно хотела это все сказать. Это мои слова, и жизнь моя, всё моё.
ГОЛОС. Да врешь ты.
ЛАРИСА. Неет! Я не вру. Не вру я! (почти плачет) Я и раньше никогда не врала. Ну, почти. Ну, там… совсем уж, только если…. (пауза) Может, надо было, тогда не так бы все и сложилось. А я не умела. И мне-то врали – и то не замечала. Столько врали! Потом уж только подумаешь: господи, да чего ж я дура-то такая была, верила. А в следующий раз – все равно.
Вот и старший такой же вырос. Все ведь сам себе поломал.
Вечером, зимой, уж спать собрались, я уж и свет хотела выключать. А мы на первом этаже-то тогда жили. Вдруг форточка открывается снаружи — Мааам! Это я!
Сережка! Я, говорит, соскучился, дак домой пришел. Сбежал! А ему на химии-то меньше года оставалось. Как я орала-то на него. Ведь добавят же к сроку, что же ты наделал, сыночек, господииии. А он в дверь уже заходит. Счастлииивыыый! Голова в снегу, ресницы в снегу, хохочет, а слезы текут. Я еще подумала - какой красивый-то он у меня вырос, глаз не оторвать, девки-то ведь за ним толпами ходили.
Ну, я реву, Валя обняла его - ревет, Генка ревет. Соседи прибежали — ревут.
Да почему ж ты у меня дурак-то такой вырос, Сереженька, я ведь тебя не так воспитывала, ну и все в таком духе. Ну, поплакали, а утром его забрали и полтора года еще добавили за побег.
Потом вышел, я и спрашиваю — чего, говорю, ты побежал-то? Ведь оставалось-то там, господи.
А соскучился, говорит, сил не было никаких. Ночь думал, думал, не стерпел. Да ну его, думаю, хочу домой и все. Пусть там как уж будет, а хочу домой или щас помру тут.