Ладно, значит, придется отдать этому мелкому садисту свои очки. Снимаю их резким движением, и вмиг потеряв три четверти своего зрения, протягиваю руку с зажатыми в ладони душками очков. Проходит секунда, другая в полной тишине. Я стою с протянутой рукой, но Ромка, кажется, не собирается их брать.
- Бери, - я хочу сказать это громко, но из моего горла раздается какой-то звук, больше похожий на писк птенца. Кто-то начинает хихикать, и я почти уверена, что это Настя.
- А знаешь, я передумал, - я слышу, как парень хмыкает, прежде чем продолжить: - Покажи сиськи.
Что? Я не ослышалась?
Смешки ребят, их «фу» и «у нее их нет» доказывают, что мне не показалось. Моя рука вздрагивает, и очки выпадают из нее. Нет, ползать перед ними на коленях и искать их на ощупь я не стану.
Я слышу, как между парнями в дверях спальни образовалась потасовка. У кого-то звонит телефон, но ответить на него не торопятся. Видимо брат перестал колотить в дверь, и теперь решил позвонить тем, кто внутри.
- Отдай мне геккона, - уже почти рыдая, прошу я, но парень лишь смеется.
- Покажи сиськи. А то нахрен, раздавлю его.
И он еще больше сжимает уже и без того неподвижного Кошмарика.
Кажется, я слышу, как хрустят его крошечные косточки. Меня охватывает настоящий ужас, когда неожиданно хорошим зрением вижу безжизненно повисшую головку в маленькой ручонке этого садиста.
Нет.
НЕТ!
НЕТ!!!
Кажется, кто-то кричит.
Кажется, это кричу я.
Дальнейшие события я помню странно, как будто со стороны. Словно вовсе не я все это делала. Вот я кидаюсь на Ромку, и мои волосы почему-то развиваются, как у Медузы Горгоны.
Вот я ломаю его запястье легко как тростинку, вынимая из его ладони безжизненное тельце своего малыша.
Вот я смахиваю со своего пути застывшего в изумлении Виталика и неизменно-спокойного Амира.
Вот я распахиваю дверь, в которую ломится брат, но замка я при этом не открываю. Он что, ломился в закрытую дверь? Пашка что-то кричит, но я не хочу сейчас говорить. Отодвигаю его в сторону и проношусь мимо.
Вот я бегу по слабо освещенным пустым дворам, и в мои босые ступни впиваются камешки, мусор, опавшие ветки. Кто-то кричит позади меня. Зовет по имени. Но я не останавливаюсь.
Мне надо сбежать. Надо уйти оттуда, пока я не убила их всех.
Откуда у меня такие мысли? Я не знаю. Но я бегу дальше.
Голоса отдаляются, а потом стихают. Лишь только один продолжает меня преследовать.
Его не слышно, но я знаю, он позади и хочет зачем-то догнать.
Но я не хочу этого.
И я резко ныряю в темные узкий проем между двух гаражей.
Откуда я знаю, что он здесь есть? Без понятия. Но зато уверена, что здесь мой преследователь меня не найдет.
Я карабкаюсь вверх по стене на сырую, покрытую осенней листвой крышу гаража. Мои голые ноги и колени в домашних шортах царапаются о шершавый шифер, но я не обращаю внимание. Я сворачиваюсь калачиком, прижимая к груди мертвого тельце друга.
Я ненавижу. Ненавижу людей.
Ненавижу эту жестокость, что бурлит в моей груди и не может найти себе выхода.
Я ненавижу ненавидеть, но ничего не могу поделать с этим чувством. Оно съедает меня изнутри.
Шея начинает пульсировать, но я не обращаю внимание. Я чувствую, как что-то из вновь увеличившейся шишки выделяется и начинает опутывать меня.
Наплевать. Я не хочу ничего чувствовать.
Поэтому я позволяю этому чему-то полностью завладеть моим телом. Я ощущаю, как странная субстанция, словно поняв, что я не буду сопротивляться, начинает спускаться ниже, теперь уже опутывая мою грудь и плечи. И чем дальше она продвигается, тем спокойнее мне становится. Боль уходит, воспоминания о жестокости стираются из памяти, жгучая ненависть растворяется в легкой грусти. Я закрываю глаза и пытаюсь запомнить эти ощущения.